Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр - Страница 20

Несколько раз он останавливался, поднимал руку — жест «стой» — и прислушивался.

Я замирал, слушая вместе с ним.

Где-то вдалеке — голоса. Скрип телеги. Лай собаки.

Егорка ждал, пока звуки не затихали, потом кивал и шёл дальше.

«Он осторожен. Хорошо».

Мы обошли Слободу стороной, спустились к реке, пошли вдоль берега — там, где ивы росли густо, скрывая нас от чужих глаз.

Солнце поднималось медленно, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Туман стелился над водой — густой, молочный, как одеяло.

Егорка вёл меня дальше, мимо причалов, мимо знакомых мест, туда, где река делала крутой поворот и Слобода кончалась.

Впереди был лес. Густой, старый, тихий.

Егорка свернул с тропы, прыгнул через ручей, нырнул под низкие ветви ивы.

Я последовал за ним.

Лес поглотил нас.

Здесь было темнее, прохладнее. Пахло мхом, сыростью, прелыми листьями. Птицы ещё не проснулись. Только где-то вдалеке стучал дятел — мерно, монотонно.

Егорка вёл меня по едва заметной тропе — настолько узкой, что ветки цеплялись за одежду, корни пытались споткнуть.

Я шёл молча, доверяя ему.

«Он знает эти тропы. Он прав — здесь Касьян не увидит».

Мы шли около часа, может, меньше. Время в лесу течёт иначе.

И вдруг лес кончился.

Впереди — низина. Туманная, белая, как море облаков.

А за низиной, на пологом пригорке — стена.

Монастырская стена.

Деревянная, высокая, массивная. Брёвна толстые, прочные, потемневшие от времени. Башни по углам — приземистые, угрюмые. Ворота — низкие, тяжёлые, с железными петлями.

За стеной виднелись купола церкви — два, может три, ещё скрытые утренним туманом.

Колокол ударил один раз — низко, глубоко, так, что воздух задрожал.

Я остановился, глядя на стену.

Егорка встал рядом, тоже глядя.

— Туда, — сказал он тихо, кивнув на ворота.

Я кивнул.

«Работа началась».

Сделал шаг вперёд, к тропе, которая вела вниз, в туманную низину, к воротам.

Глава 8

Ворота были приоткрыты.

Мы вошли во внутренний двор монастыря — и попали в аврал.

Двор был большим, вытоптанным, грязным. Деревянные постройки по периметру — кельи, склады, амбары. В центре — колодец и несколько больших деревянных чанов. Пахло рыбой. Свежей и… не очень свежей.

Монахи-трудники бегали с носилками, вёдрами, мешками — торопливо, хаотично, как муравьи из разорённого муравейника.

Нас встретил дядька Егорки — Панкрат. Высокий жилистый мужик лет сорока, в потрёпанной монашеской рясе, с рукавами, засученными до локтей. Лицо обветренное, руки рабочие, мозолистые.

Он увидел Егорку, кивнул, потом посмотрел на меня — изучающе, настороженно.

— Не вовремя вы, — сказал он коротко, вытирая лоб тряпкой. — Отец Серапион рвёт и мечет.

— Почему? — спросил Егорка.

Панкрат махнул рукой в сторону центра двора.

— Сам увидишь.

Мы пошли следом.

И я увидел.

В центре двора, рядом с чанами, была гора рыбы.

Не кучка. Не корзина. Гора.

Сотни, может, тысячи рыбин — лещи, окуни, плотва, язь, даже несколько крупных судаков. Серебристые чешуйки блестели на солнце. Рыба была свежей, только что из воды, ещё влажной, но уже начинающей пахнуть — тем тяжёлым, сладковатым запахом, который говорит: «времени мало».

Над горой стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, лет под пятьдесят. Ряса монашеская, но подпоясанная крепким ремнём, рукава закатаны. Руки сильные, жилистые. Лицо волевое, с резкими чертами. Борода седая, коротко подстриженная. Глаза — стальные, жёсткие.

Это был отец Серапион.

Он кричал на молодого монаха, который стоял перед ним с вёдрами, съёжившись от гнева настоятеля.

— Куда в рассол⁈ — рычал Серапион, тыча пальцем в чан. — Он ещё тёплый! Тёплый, слышишь⁈ Ты испортишь всю рыбу! Она протухнет раньше, чем просолится!

Монах робко блеял что-то в ответ, но Серапион перебил его:

— Антип-солевар болен, а вы, лодыри, без него не можете! Три года он вас учил! Три года! И что⁈

Я остановился, глядя на сцену.

И в голове щёлкнуло — мгновенно, автоматически, как срабатывает рефлекс у человека, который всю жизнь занимался одним делом.

«Они её губят».

Глеб-рыболов, знавший всё о хранении улова, видел проблему сразу.

«Они кладут рыбу в тёплый рассол. Рыба ещё не остыла после смерти. Соль не успеет законсервировать ткани — бактерии размножатся быстрее. Она протухнет изнутри, несмотря на соль».

«Нужен холодный крепкий рассол. Или горячий — но тогда технология другая».

Серапион развернулся, чтобы отдать новый приказ, и заметил нас.

Остановился. Посмотрел на Егорку, потом на меня.

— Ещё один «рыбак»? — сказал он с горькой насмешкой. — Можешь что-то сделать с этим, мастер⁈

Это был не вопрос. Это был вызов. Тест.

«Покажи, чего ты стоишь, или проваливай».

Я посмотрел на гору рыбы, на чаны с рассолом, на монахов, которые суетились, не зная, что делать.

Потом посмотрел на Серапиона.

— Могу, — сказал я ровно.

Серапион поднял бровь, скрестив руки на груди.

— Слушаю.

Я подошёл к чану, в который монахи собирались класть рыбу. Опустил руку в рассол — вода была тёплой, почти комнатной температуры. Соли мало. Концентрация слабая.

Повернулся к Серапиону:

— Сколько времени есть?

— До заката, — ответил он жёстко. — После заката она пойдёт в отходы.

Я кивнул.

— Достаточно.

Повернулся к монахам:

— Воду — кипятить. Всю. Сколько есть котлов — ставьте на огонь. Всю соль — сюда, к этому чану. И принесите свежее яйцо. Сырое.

Монахи переглянулись, не понимая.

Серапион хмыкнул:

— Делайте, что он говорит.

Монахи бросились выполнять.

Я повернулся к Егорке:

— Мне нужны носилки, чистые вёдра и люди, которые будут таскать рыбу. Быстро.

Егорка кивнул и побежал за дядькой Панкратом.

Серапион подошёл ко мне, глядя на меня изучающе.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он тихо.

— Да, — ответил я, не отводя взгляд. — Я спасу вашу рыбу. Но потом мы поговорим. О том, что мне нужно.

Серапион медленно кивнул.

— Справедливо. Спасёшь улов — поговорим.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди и стал наблюдать.

Монахи притащили мешки с солью, поставили рядом с чаном. Другие разожгли костры, поставили котлы с водой.

Егорка вернулся с носилками и тремя трудниками.

Я взял яйцо, которое принёс один из монахов, и опустил его в чан с рассолом. Яйцо утонуло — легло на дно.

— Смотрите, — сказал я громко, чтобы все слышали. — Когда яйцо всплывёт и встанет вертикально — носиком вверх — рассол готов. Это значит, что соли достаточно.

Монахи смотрели на меня, как на чудотворца.

Я начал сыпать соль в чан, размешивая её длинной деревянной палкой.

Одна горсть. Вторая. Третья.

Яйцо начало всплывать — медленно, неуверенно.

Ещё соль.

Яйцо поднялось к поверхности, закачалось, потом встало вертикально — носиком вверх, торчащим из воды.

— Готово, — сказал я. — Теперь лейте кипяток. Медленно. Помешивая.

Монахи начали носить котлы с кипятком, выливать в чан. Вода становилась горячей, соль полностью растворялась.

Я контролировал процесс, пробуя воду, проверяя температуру.

Когда чан был наполнен горячим насыщенным рассолом — тузлуком — я повернулся к Егорке и трудникам:

— Рыбу — сюда. По одной носилке. Опускаете в чан, держите десять минут, вытаскиваете. Сразу — в холодный рассол. Живо!

Аврал начался. Я тоже в нем участвовал.

Носилки с рыбой опускались в горячий тузлук. Рыба бланшировалась — кожа стягивалась, чешуя светлела, мясо уплотнялось.

Десять минут — и носилки вытаскивали, переносили ко второму чану с холодным рассолом.

Процесс, который занял бы часы медленного просаливания, занимал минуты.

Гора рыбы таяла на глазах.

Серапион стоял рядом, наблюдая. На его лице было удивление, переходящее в уважение.