Водный барон. Том 1 (СИ) - Лобачев Александр - Страница 29

Касьян понял ловушку. Я видел, как его лицо изменилось — от ярости к расчёту.

— Нет, — выдавил он сквозь зубы. — Меня не грабили. Не я её из воды вытаскивал… — Он замолчал, ища слова. — Но рыба моя! Он её у меня украл!

Серапион наклонил голову:

— Как он у тебя её украл?

Касьян выкрикнул — почти в отчаянии:

— Он выловил её без печати!

Серапион кивнул медленно, как судья, выслушивающий обвинение:

— Без печати. На твоей воде. Это нарушение твоего указа. — Пауза. — И ты назначил за это штраф. Три рубля серебром. Срок — пять дней. Так?

Касьян кивнул, не понимая, куда это ведёт:

— Так.

Серапион развернулся к Агапиту:

— Значит, вопрос закрыт. Штраф назначен. Срок установлен. Всё законно. — Он посмотрел на улов. — А рыба, по закону реки, принадлежит ловцу. Мирон её поймал — значит, она его.

Касьян задохнулся:

— Но…

— Никаких «но», — перебил Серапион, и голос стал жёстче. — Ты сам назначил цену за нарушение твоего указа — три рубля серебром. А улов остаётся у ловца. Так работает закон реки.

Он повернулся ко мне:

— Мирон, этот улов ты добыл по нашему договору?

Я кивнул:

— Да, отец.

Серапион повернулся обратно к Касьяну:

—. Ты получишь свои три серебром, приказчик. В срок. При свидетелях. А улов мы делим по нашему договору. И сделаем это сейчас.

Он ударил посохом о землю — один раз, резко, как судья молотком.

— Агапит, весы!

Агапит кивнул и пошёл к сараю — быстро, деловито.

Я глядел ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается.

«Сейчас. Сейчас мы узнаем, сколько стоит наш улов. Сколько я заработал».

Агапит вернулся через минуту, неся деревянные весы — простые, коромысловые, с двумя чашами из холста и набором гирь, звенящих в кожаном мешке.

Панкрат помог ему установить их на краю причала — прямо у факелов, чтобы всем было видно. Факелы освещали весы ярким оранжевым светом, отбрасывали чёткие тени.

Касьян стоял на своей стороне границы — неподвижный. Смотрел на весы, на Агапита, на меня.

Лицо каменное. Но я видел, как пульсируют вены на шее. Как сжимаются челюсти.

Серапион ударил посохом о землю:

— Агапит, взвешивай! Называй вес громко, чтобы все слышали. Пусть все будет прилюдно, по закону, при свидетелях.

Агапит кивнул, подошёл к челну.

Панкрат был уже там — начал вытаскивать рыбу.

Первыми пошли мелкие — плотва, окуни, небольшие лещи.

Панкрат складывал их в плетёную корзину — осторожно, одну за другой.

Агапит брал корзину, ставил её на одну чашу весов, начинал добавлять гири на другую — медленно, по одной, пока весы не уравновешивались.

Звон гирь был громким в ночной тишине.

Потом Агапит доставал рыбу из корзины — по одной — и осматривал каждую.

Профессионально. Оценивающе. Поворачивал к свету факела, проверял жабры, глаза, чешую.

— Плотва, — объявлял он громко, для протокола. — Первая штука. Крупная. Чистая. Чешуя целая, без повреждений. Глаза ясные. Жабры красные. Свежая.

Он откладывал рыбину в сторону — на чистую холстину, разложенную на причале.

— Плотва. Вторая штука. Крупная. Добротная.

Потом третья. Четвёртая. Пятая. Шестая.

Каждую он осматривал, комментировал, оценивал.

— Окунь. Первая штука. Крупный. Колючки целые. Полосы яркие. Хороший товар.

Окунь за окунем. Четыре штуки. Все крупные, жирные, с яркими полосами на боках.

— Лещи мелкие. Три штуки. Добротные, но мелкие. Пойдут на пироги. Не для стола, но и не мусор.

Агапит откладывал каждую рыбину, считал что-то на пальцах, потом царапал палочкой по восковой табличке, которую держал в левой руке.

Касьян стоял, глядя на процесс — неотрывно. Я видел, как его челюсти сжимаются всё сильнее. Как вены на шее пульсируют.

Агапит закончил с мелочью.

Встал. Вытер руки о тряпку. Посмотрел на табличку. Потом на Серапиона.

— Мелочь, отец, — объявил он громко, чтобы все слышали. — Плотва — шесть штук, крупная. Окуни — четыре, добротные. Лещи мелкие — три. Всё свежее, чистое. Вес общий — хороший.

Пауза.

— Такая мелочь на рынке идёт быстро. Особенно зимой, когда свежей рыбы мало. — Он считал на пальцах. — Плотва — по полгривны за штуку. Окуни — по полгривны. Лещи мелкие — все вместе за полгривны.

Он царапал табличку, складывая.

— Плотва: три гривны. Окуни: две гривны. Лещи: полгривны. — Пауза. — Итого за мелочь…

Он поднял голову:

— Полтина (полрубля) серебром!

Я услышал, как Егорка рядом со мной тихо выдохнул — долго, протяжно.

Пять с половиной серебром. Больше половины долга. Только за мелочь.

Касьян дёрнулся — еле заметно, но я видел. Его рука сжалась в кулак ещё сильнее.

«Он понял. Он понимает, что улов стоит дорого. Намного дороже, чем он ожидал».

Панкрат уже полез в челн снова — вытаскивал крупных лещей.

Три штуки. Огромные. Толстые, жирные, широкие, как тарелки.

Он положил их на причал — аккуратно, одного за другим.

Агапит присел рядом.

Взял первого леща — тяжёлого, толстого.

Повернул к свету факела.

Осмотрел — долго, тщательно.

Провёл рукой по чешуе. Проверил жабры, глаза, плавники.

Цокнул языком.

— Лещ крупный, — сказал он громко. — Первая штука. — Пауза. — Вес… — он взвесил леща в руках, прикидывая, — … не меньше двух фунтов. Может, больше.

Он положил леща на весы, начал добавлять гири.

Весы качнулись, уравновесились.

Агапит кивнул:

— Два с половиной фунта. — Он снял леща с весов, осмотрел ещё раз. — Чешуя целая. Жабры красные. Глаза ясные. Мясо плотное. Жир под кожей видно. — Он посмотрел на Серапиона. — Такой лещ на боярский стол пойдёт. Или на купеческий пир. Зимой за такого дают хорошую цену.

Пауза.

— Гривенник (десять копеек). Не меньше.

Он отложил леща в сторону, взял второго.

Повторил процедуру. Взвесил, осмотрел, оценил.

— Лещ крупный. Вторая штука. Тоже два с половиной фунта. Чистый. Добротный. — Пауза.

Третий лещ.

— Лещ крупный. Третья штука. — Агапит взвесил его. — Три фунта! Это уже редкость. — Он осмотрел леща со всех сторон. — Жирный. Мясистый. Плавники целые. — Он кивнул. — За такого дадут больше.

Он отложил леща, царапал табличку.

— Итого за крупных лещей, — объявил он, — Полтина (пятьдесят копеек).

Я стоял, не дыша.

«Полтина за мелочь. Три за лещей. Итого… пятьдесят три».

«И это ещё без осётра».

Касьян побледнел. Лицо из багрового стало белым — как мел. Губы сжаты в тонкую линию.

Агапит поднялся, вытер руки.

Панкрат и Егорка уже стояли у челна — смотрели внутрь, на самое дно, где лежал осётр.

Панкрат наклонился, взялся за голову рыбины.

Егорка — за хвост.

Они начали вытаскивать.

С трудом. Медленно. Рыба была тяжёлой — огромной, длинной, толстой.

Они подняли её, перенесли на причал, положили прямо под факелами — на чистую холстину.

Все замерли.

Даже Касьян.

Осётр лежал на холстине — огромный, тёмный, с костяными пластинами на спине, блестящими в свете факелов.

Морда тупая, усы длинные. Хвост мощный. Кожа гладкая, без чешуи, переливающаяся.

Царь-рыба.

Агапит присел на корточки рядом.

Смотрел на осётра молча — долго.

Потом медленно протянул руку, провёл ладонью по спине рыбины — от головы до хвоста.

Осторожно. Почти благоговейно.

— Царь-рыба, — сказал он тихо.

Потом громче, для всех:

— Осётр. — Он начал осматривать рыбину. — Длина… — он прикидывал глазами, — … не меньше двух локтей. Может, два с половиной.

Он провёл рукой по костяным пластинам на спине:

— Пластины целые. Не повреждены. Это важно. Покупатели смотрят на это.

Проверил жабры:

— Жабры красные. Свежие. Рыба умерла недавно. В сетях, спокойно. Не билась. Не мучилась. Мясо будет нежным.

Проверил глаза:

— Глаза ясные. Не мутные. Это хороший знак.

Осмотрел кожу: