Витязь (СИ) - Мамаев Максим - Страница 36

Она ударила мне в грудь.

Мир взорвался болью. Но это была уже иная боль. Не тихий пожар изнутри, а удар молота по наковальне. Моё тело, мои перегретые, повреждённые системы содрогнулись. Биореактор в груди, до этого лишь хрипевший, вдруг взвыл. Не от разрушения — от перегрузки входящим потоком. Но это был крик жизни. Он начал крутиться, с жадностью умирающего хватая эту ядовитую, но мощную субстанцию и с дикой, нечеловеческой эффективностью начал её перерабатывать, расщеплять, вбрасывая в истощённые контуры.

Это было сродни тому, как если бы утопающему влили в глотку чистейший спирт. Он сожжёт пищевод, но даст жар, который не даст умереть от холода.

Дёрнувшись и чуть привстав, высунув лицо над водой, я закричал. Беззвучно, потому что голосовых связок не хватило. Но всё моё существо вопило от невыносимого противоречия: разрушения и восстановления, идущих рука об руку. Я чувствовал, как ломаются какие-то окончательно перегревшиеся узлы, но тут же, на этом месте, из грубой энергии Порчи начинало нарастать что-то новое, временное, живучее.

Отец Марк рухнул на колени, поддерживая поток лишь силой одержимости. Кровь текла у него из ушей, из-под ногтей. Он умирал, переводя свою жизнь в эти серебряные каналы, в этот безумный фильтр.

И вдруг поток прервался. Не потому, что он кончился. Кристалл реактора, истощённый, потрескавшийся, погас. Его синее свечение сменилось тусклым серым, а затем он рассыпался в груду тёмного, безжизненного песка. Работа была сделана.

Тишина. Гулкая, оглушительная.

Я лежал, чувствуя, как внутри меня бушует чужая, яростная буря. Но я больше не умирал. Я держался. Системы, пусть и работающие на чужеродном, опасном топливе, снова функционировали. Слабо, с перебоями, но они качали кровь, фильтровали нейротоксины, давали достаточно энергии, чтобы я мог думать.

Я повернул голову. Отец Марк лежал ничком, не двигаясь. Рядом с ним, на бетоне, растекалось тёмное, липкое пятно.

«Он отдал последнее, — промелькнула ясная, холодная мысль. — Чтобы дать мне шанс. Не исцелил. Дал точку опоры. Рычаг».

Я с трудом, с невероятным усилием, открыл крышку реактора и, вывалившись наружу, пополз к нему. Это был путь в два метра, который показался восхождением на гору. Каждый сантиметр давался ценой новой вспышки боли в мышцах, которые только что были мёртвым грузом.

Я дотянулся. Перевернул его. Его лицо было белым, как мел. Но губы шевельнулись. Из них вырвался хриплый, едва слышный звук.

— Двигайся… — прошептал он. — Пока… пока топливо не кончилось… Выбирайся… Отчитайся… Ордену… И… — его единственный глаз, помутневший, нашёл мои. — Не… забудь долг…

Его голова откинулась назад. Сознание покинуло его. Но грудь слабо вздымалась. Он был жив. Чудом. На волоске.

Я остался сидеть рядом с ним, слушая тишину мёртвого бункера и яростную, кипящую бурю в своей груди. Топливо, которое он мне дал, было ядовитым и временным. Через несколько часов, от силы сутки, оно кончится, но сейчас у меня были силы. Чтобы подняться. Чтобы взять его на плечи. Чтобы начать долгий, почти безнадёжный путь наверх, прочь из проклятого бункера и туда, дальше, через Тихий Лес. Брошенный товарищами, с умирающим на спине и адом в собственных венах.

Я поднялся. Ноги дрожали, но держали. Я наклонился, сгрёб безвольное тело отца Марка себе на плечи, чувствуя, как его кровь сочится сквозь ткань на мою кожу.

— Не забуду, — хрипло пообещал я пустому залу, мёртвым реакторам и тени той, что начала эту кашу. — Ни одного долга.

И поволок нас обоих к выходу, в кромешную тьму тоннелей, где нас уже никто не ждал. Охота была окончена. Теперь начиналось выживание.

Глава 14

Боль стала фоном. Постоянным, гудящим, как высоковольтная линия, фоном существования. Она уже не была тем всепоглощающим пожаром, что выворачивал душу наизнанку. Теперь она была другой — холодной, металлической, локализованной. Она сидела где-то в районе солнечного сплетения и грудной клетки, пульсируя в такт неровной, сбивчивой работе моего биореактора. Он теперь работал на чужом топливе — ядовитом, нестабильном, но дающем силы. Каждый вдох отдавался тупым уколом под рёбрами, каждый шаг — ломотой в суставах, где композитные вставки, казалось, примерзли к собственным костям и теперь отдирались с мясом.

Но я шёл. Тащил на своих плечах неподвижное, безвольное тело отца Марка. Он был легче, чем должен был быть. Будто жизнь, уходя, забирала с собой и часть плоти. Его голова болталась у меня на спине, короткое, шершавое дыхание обжигало шею. Он ещё дышал. Чудом. На силе одной лишь фанатичной воли и тех крох, что ему удалось сохранить, запустив в себе артефакт «Слёзы Мелитина». Он купил нам время. Теперь моя очередь.

Кстати, мои былые напарники не посчитали нужным забрать тела своих. Шестеро безымянных для меня мечников-Неофитов, все стрелки, молодой маг Земли Глеб… Выходит, отсюда ушло лишь пятеро человек. Вообще-то даже дети знают, что нельзя оставлять покойников несожжёнными, особенно магов. И уж тем более в подобных местах, где они гарантированно поднимутся в виде нежити — причём не рядовой, учитывая здешний фон. Порча, эхо и отзвуки ярости сражавшихся магов, ошмётки магических плетений, разрушенный алтарь и искажённые потоки силы… И ладно то, что поднимутся Неофиты и Ученик — это будет крепкая нежить среднего уровня, что-то вроде умертвий, не более. Но вот парочка Адептов да труп ведьмы…

Через какое-то время здесь восстанет тройка низших личей. Злобных, полных жажды крови разумных чудовищ. Конечно, не столь могущественных, как при жизни, да и от прежних личностей останется немногое, но зато обладающих разумом и получивших взамен утраченных магических умений новые — основанные на некросе, магию смерти в чистом виде. И во что это выльется для окрестностей, если вовремя не решить проблему, страшно представить.

Бункер молчал. Эта тишина была хуже любого шума. Она была тягучей, мёртвой, как в склепе. Лишь изредка её нарушал отдалённый скрежет — где-то глубоко в конструкциях проседала перекрытая взрывом балка или обрушивалась в тоннель гора мусора. Воздух пах гарью, озоном, разложившейся органикой и той особой, тошнотворной сладостью «цветущей плоти», что уже начинала въедаться в стены, превращая бетон в губчатую, больную субстанцию.

Мы шли по пути, который наши бывшие соратники, судя по следам, проложили на выход. Их следы были чёткими, уверенными. Я опасался, что найду здесь трупы Тани с Лёхой, но, видимо, брать на себя лишний риск предатели не решились. Им итак предстоит дать отчёт на амулете Истины — интересно даже, как сволочи будут выкручиваться…

Они бежали отсюда, нагруженные добычей, не оглядываясь. Гордей, Артём… Их имена теперь были для меня пустым звуком, лишённым веса. Просто метки на карте предательства. О них следовало подумать позже. Если будет «позже».

Первый серьёзный завал встретился через час. Не просто груда обломков — часть потолка тоннеля рухнула, перекрыв проход почти полностью. Оставалась лишь узкая щель в самом верху, у свода. Синицыны, судя по следам, пролезли там. Их следы огибали груду, а затем вновь сходились по другую сторону. Для них, лёгких и не обременённых, это было делом техники.

Для меня, с грузом на плечах и телом, которое вот-вот развалится на запчасти, это была почти непреодолимая преграда. Я остановился, переводя дух. В ушах звенело. Ярость, холодная и рациональная, поднялась из желудка комом. Не может быть. Не здесь. Не после всего.

Я опустил отца Марка на относительно ровный участок пола, прислонив его к стене. Его голова безвольно упала на грудь. Я проверил пульс — слабый, почти нитевидный, но стабильный. Пока.

Нужно было думать. Лезть с ним наверх по неустойчивой груде — самоубийство. Один неверный ход — и нас обоих завалит тоннами бетона. Обойти? Тоннель, судя по старым схемам, что я мельком видел в одном из помещений, был единственным прямым путём к верхним уровням. Альтернативные маршруты были завалены ещё во время Падения или позже, при обрушениях.