Конец парада. Каждому свое - Мэдокс Форд Форд - Страница 6

Макмастер еще раз порадовался своему внешнему виду. Тидженс, уже принятый в обществе, мог позволить себе выглядеть как оборванец. У Макмастера пока не было этой привилегии. Ему лишь предстояло пробиться к власть имущим. А власть имущие носят золотые кольца для галстука и костюмы из тонкого сукна. Сын генерала лорда Эдварда Кэмпиона бессменно возглавлял казначейство, которое регулировало прибавки к жалованию и повышения на государственной службе. А Тидженс чуть не опоздал на поезд в Рай –  еле догнал, на ходу закинув огромную сумку и вскочив на подножку. Макмастер подумал, что, если бы на месте Тидженса был он, его сразу же попросили бы сойти.

Но поскольку это был Тидженс, начальник станции сам бежал за ним вприпрыжку, чтобы открыть дверь вагона, и с улыбкой крикнул на прощанье:

– Меткий бросок, сэр!

В тех краях все выражались терминами из крикета.

– В самом деле… –  пробормотал Макмастер и процитировал себе под нос: –  Каждому свое дает десница бога. Кому-то торный путь, а мне –  тернистую дорогу.

Глава вторая

Миссис Саттеруайт в компании французской горничной, святого отца и мистера Бейлиса –  молодого человека сомнительной репутации, находилась в Лобшайде, малолюдном горном курорте среди хвойных лесов Таунуса. Миссис Саттеруайт была женщиной безупречно светской и совершенно невозмутимой. Единственное, что выводило ее из себя, –  когда гости неправильно ели черный гамбургский виноград (нельзя вытаскивать косточки и оставлять кожуру!). Отец Консет, вырвавшись на три недели из ливерпульских трущоб, отдыхал в полную силу. Тощий как скелет, светленький и розовощекий, мистер Бейлис, в тесном шерстяном костюме, жестоко страдал от туберкулеза и, не имея ничего, кроме больших запросов, помалкивал, послушно выпивал шесть пинт молока за день и вообще вел себя смирно. По официальной версии, он сопровождал миссис Саттеруайт в качестве личного секретаря, но на деле та никогда не пускала его в свои покои из страха заразиться. Маясь бездельем, он все больше проникался любовью к отцу Консету. Этот большеротый, скуластый, всклокоченный и немного чумазый служитель Господа вечно размахивал ручищами, никогда не сидел на месте и в минуты волнения переходил на деревенский говор, который встречается лишь в старых английских романах про Ирландию. Смех его походил на частые паровозные гудки. Мистер Бейлис сразу, шестым чувством, понял, что перед ним святой. Заручившись финансовой поддержкой миссис Саттеруайт, он поступил в служение отцу Консету, приняв устав святого Винсента де Поля[17], и написал несколько не слишком глубоких, но довольно складных религиозных стихотворений.

Все трое были счастливы и заняты благими делами. Миссис Саттеруайт имела лишь одно увлечение в жизни –  ее интересовали красивые, худые и пропащие молодые люди. Она подбирала их у ворот тюрьмы (лично или посылая лакея с коляской). Обновляла их, как правило, великолепный гардероб и давала деньги на развлечения. Как ни странно, некоторые молодые люди вставали на путь истинный, и миссис Саттеруайт сдержанно радовалась. Иногда отправляла их сопровождать священника во время отпуска, иногда поселяла у себя дома, в Западной Англии.

Одним словом, компания сложилась довольная жизнью и друг другом. Поселок Лобшайд состоял из одной вечно пустующей гостиницы с большими террасами и нескольких нарядных деревенских домиков с бело-серыми балками под крышей, разрисованными сине-желтыми цветами и алыми охотниками, стреляющими в сиреневых оленей. Они походили на подарочные коробочки посреди заросших высокой травой полей. Крестьянские девушки носили черные бархатные жилетки, белые рубашки, несчетные нижние юбки и нелепые пестрые чепцы. По воскресеньям случались гулянья: девушки вышагивали по четыре-шесть в ряд, вытягивая ножки в белых чулках, отстукивая ритм каблучками и важно покачивая чепцами; молодые люди в синих рубахах, бриджах по колено и треугольных шляпах шли следом, распевая на разные голоса. Французская горничная, которую миссис Саттеруайт позаимствовала у графини Карбон Шато Эро взамен собственной служанки, поначалу назвала курорт «дырой». Затем у нее случился головокружительный роман с красавчиком-военным (среди прочих достоинств, он обладал недюжинным ростом, пистолетом, длинным охотничьим ножом с позолоченной рукояткой и серо-зеленым кителем из легкого сукна с золотыми нашивками и пуговицами) –  в результате она смирилась с горькой участью. Когда юный Фюстер попытался застрелить ее (как она сама заметила, «не без причины»), горничная и вовсе пришла в восторг, чем слегка развеселила невозмутимую миссис Саттеруайт.

Тем вечером играли в бридж в большом полутемном обеденном зале гостиницы: миссис Саттеруайт, отец Консет и мистер Бейлис. К неразлучной троице присоединились молодой, белокурый, чересчур любезный младший лейтенант, приехавший подлечить правое легкое и обзавестись нужными знакомствами, а также бородатый курортный врач. Отец Консет, тяжело дыша и поминутно поглядывая на часы, играл быстро, периодически восклицая:

– Не мешкайте! Почти двенадцать! Ну же! –  Потом обратился к напарнику –  мистеру Бейлису (тот играл за «болвана»): –  Три без козырей! Играем! Неси-ка виски с содовой, сынок. Да не разбавляй слишком, как давеча.

Отец с невероятной быстротой разыграл карты и воскликнул, выкинув три последние:

– Тьфу-ты, пропасть! Две взятки не добрал, да еще и проштрафился в придачу. –  Проглотив виски с содовой, он взглянул на часы и объявил: –  Успел, с божьей помощью. Доигрывайте, доктор.

На следующее утро отец Консет должен был заменить местного священника на службе, поэтому ему полагалось с полуночи поститься и не играть в карты. Бридж был его единственной страстью, однако он предавался ей лишь две недели в году, будучи занятым праведными делами все остальное время. В Лобшайде он обычно вставал в десять. К одиннадцати уже садились играть, чтобы «уважить» святого отца. С двух до четырех гуляли в лесу. В пять вновь «уваживали». Около девяти вечера кто-нибудь обязательно предлагал:

– Не сыграть ли нам в бридж?

На что отец Консет, расплывшись в улыбке, отвечал:

– Добр ты к бедному старику. На небесах тебе воздастся.

Оставшаяся четверка степенно продолжила игру. Святой отец пристроился за спиной миссис Саттеруайт, почти положив подбородок ей на плечо. В напряженные моменты он восклицал, дергая ее за рукав:

– Королевой ходи, женщина! –  И тяжело дышал в затылок.

Когда миссис Саттеруайт выложила бубновую двойку, святой отец с удовлетворенным вздохом откинулся на спинку стула.

– Мне нужно поговорить с вами, отец, –  бросила через плечо миссис Саттеруайт и, обращаясь к остальным, объявила: –  Эта партия за мной. Семнадцать с половиной марок с доктора и восемь марок с лейтенанта.

Доктор возмутился:

– Фы не мошете фзять такую польшую сумму и просто уйти. Сейчас еще гер Пейлис нас опчистит до нитки.

Миссис Саттеруайт, в черном шелковом одеянии, тенью проскользнула в полумраке столовой, на ходу убирая выигрыш в сумочку. Священник последовал за ней. Когда они вышли в холл, украшенный рогами благородных оленей и освещенный парафиновыми лампами, она произнесла:

– Поднимемся в мою гостиную. Вернулось блудное дитя. Сильвия здесь.

– Я ж ее видел краем глаза после ужина, думал –  примерещилось. Стало быть, к мужу возвращается?.. Эх-эх-эх… –  откликнулся святой отец.

– Чертовка! –  холодно сказала миссис Саттеруайт.

– Да уж, –  подтвердил отец Консет. –  Я Сильвию с малолетства знаю, в пример пастве ее, конечно, не поставишь… С ней чего хочешь жди.

Они медленно поднялись по лестнице.

– Итак…

Миссис Саттеруайт, искусно обмотанная несколькими ярдами черного шелка, в черной шляпе размером с каретное колесо на голове присела на краешек плетеного кресла. Ее некогда матово-бледная кожа потеряла свежесть, и, виня во всем многолетнее использование пудры, миссис Саттеруайт предпочитала не краситься (особенно в Лобшайде), вместо этого дополняя наряд яркими бантиками, чтобы оживить цвет лица, а заодно показать, что она не в трауре. Она была очень высокой и сухой, под черными газами залегли темные круги, придавая ей иногда изможденный, иногда просто усталый от жизни вид.