Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 19

— И тебе. Смотри в оба. И постарайся там пулю не словить, а то обижусь! — я криво улыбнулся.

— Постараюсь, — он улыбнулся в ответ. — А ты… береги себя. И его, — он мотнул головой в сторону Ерке, который сидел на лавке, позволяя Кожину заново перебинтовать ему плечо. — Без этого досье все наши жертвы будут напрасны.

Я, поддавшись внезапному порыву, обнял Артамонова, чувствуя под грубой тканью маскхалата напряженные мышцы. Больше говорить было не о чем. Мы оба понимали, на какие весы брошены наши жизни.

Тем временем капитан Мишанин закончил подготовку к выдвижению. Его бойцы, похожие на призраков в своих белых комбезах, с «ППД» и «МП–40» на груди, построились у входа в тоннель, ведущий к Днепру. Попрыгали на месте, проверившись на стук и бряк, дружно сказали «К черту» на пожелание удачи.

— Ну, пошли, соколики! — тихо скомандовал Мишанин. — Степа головным, я замыкаю!

Сержант Вихров бесшумно скользнул в черный провал тоннеля. За ним исчезли в темноте остальные бойцы. Артамонов шел в середине колонны. На прощанье он лишь мельком взглянул на меня и кивнул. Совместные действия закончились. Теперь у каждого из нас был свой путь.

Через несколько секунд в бункере воцарилась звенящая тишина. Нас осталось трое: я, Ерке и Кожин. Вадим выглядел изможденным. Темные круги под глазами, влажный блеск на лбу. Потеря крови давала о себе знать.

— Ну что, ребята, не будем тянуть время и тоже пойдем! — он с трудом поднялся с лавки. — Помогите одеться!

Кожин, уже облаченный в белый комбинезон, отложил в сторону «ППД», который он проверял и молча принялся натягивать на Вадима ватные штаны и стеганку. Ерке морщился от боли и тихонько постанывал сквозь зубы. Сейчас лейтенант был в нашей команде самым уязвимым звеном. Его ранение не позволяло ему полноценно действовать с оружием. Он повесил на грудь «МП–40», но было ясно, что стрелять из него он сможет лишь с огромным трудом. А перезарядиться не сможет вообще.

— Итак, давайте посмотрим маршрут, — сказал Ерке, тяжело дыша после затянувшегося процесса одевания и снаряжения, опираясь здоровой рукой на стол с разложенной на нем картой. — Выходим подземным ходом к Днепру. Оттуда — на юг. Краеведческий музей — это бывшее здание Городской Думы, на холме, недалеко от крепостной стены. Идти около сорока минут, дворами и переулками. В бой не вступать. При контакте с противником — отходить. Вопросы?

— Нет вопросов, — ответил Кожин.

— Тогда потопали, товарищи! — Ерке посмотрел на меня и Кожина, словно пытаясь запомнить напоследок наши лица. — Володь, потуши лампу! Я первым, вы за мной.

Мы вошли в подземный ход, ведущий к реке. Воздух здесь был спертым, пахнущим сырой землей и плесенью. Шли согнувшись, чтобы не удариться головой о низкий кирпичный свод, покрытый кристалликами льда. Идти пришлось, казалось, вечность, хотя на деле до берега было не больше ста метров. Наконец впереди я почувствовал движение воздуха — слабый поток холодного ветерка. Тусклый луч фонарика Вадима уперся в деревянную преграду.

Ерке отодвинул сколоченный из трухлявых досок щелястый щит и выбрался из тоннеля. Я последовал за ним и оказался в набитом хламом небольшом помещении с дырявой крышей.

Свет пробивался через щели в грубо сколоченной из досок двери. Я осторожно выглянул наружу и увидел заснеженный берег и темную ленту Днепра. Никакого движения вокруг не наблюдалось.

Мы выбрались из покосившегося заброшенного сарая, стоящего в коротком ряду таких же убогих строений. Крупные хлопья снега падали с неба, заметая следы, оставленные разведчиками. С противоположного берега реки доносился приглушенный расстоянием лай собак. Где–то очень далеко, на востоке, небо отсвечивало багровым заревом.

Вадим, попав на свежий воздух, прислонился к ободранной стене сарая и закрыл глаза, переводя дух.

— Давайте передохнем минуту, — прошептал он.

Мы замерли в тишине, вглядываясь в окружающую нас тьму. Было холодно. Дул пронизывающий ветер. Я привычным жестом похлопал себя по карману, ощущая под тканью твердые грани «Браунинга». Это движение успокаивало.

— Погода на руку, — тихо заметил Кожин, наблюдая за падающим снегом. — Следы заметет. И видимость хуже.

— Да, — согласился я. — Только и нам идти будет тяжелее.

Мы постояли так еще несколько минут, слушая, как оккупированный город тихо постанывает во сне. Где–то далеко хлопнул одиночный выстрел. Потом еще один. Потом все стихло.

— Ладно, двинем, — Ерке оттолкнулся от стены. — Сейчас направо. Держимся берега, пока не упремся в остатки деревянного моста. Там свернем в город.

Мы вышли из–под прикрытия сараюшек и, пригнувшись, начали продвигаться вдоль берега, проваливаясь по колено в снег. Днепр лежал по левую руку, темный и безмолвный. Справа поднимался крутой, заснеженный откос, увенчанный темным частоколом разрушенных зданий. Мы шли молча, прислушиваясь к каждому шороху. Кожин шел первым, я вторым, а за мной, опираясь на мое плечо, брел Ерке. Каждый шаг давался с трудом. Мороз усиливался, обжигая щеки, снег набился в сапоги, промерзшие кожаные подметки перестали гнуться.

Примерно через двадцать минут такого пути впереди показались темные, искореженные конструкции. Это были остатки деревянного моста, взорванного при отступлении. Расщепленные бревна торчали изо льда, как сломанные спички.

— Здесь немного передохнем, — Ерке остановился, тяжело дыша. — Потом — в город. Вон по той тропинке.

Он показал на едва заметную тропу, ведущую вверх, по откосу. Мы начали подниматься. Идти стало еще тяжелее. Вадим спотыкался на каждом шагу, и мне приходилось буквально тащить его на себе.

Наконец, мы выбрались на улицу, заваленную битым кирпичом. По обеим сторонам чернели остовы домов. Воздух здесь сильно пах гарью и чем–то едким, от чего першило в носу. Мы прижались к закопчённой стене одного из домов, стараясь слиться с темнотой.

— Теперь прямо, — прошептал Ерке, вытирая пот со лба. — Два квартала, потом налево. Музей будет на площади.

Мы снова двинулись в путь, превратившись в тени, скользящие вдоль стен. Город был мертв — ни людей, ни одного огонька. Один раз мы чуть не наткнулись на немецкий патруль — четверо солдат шли посередине улицы с винтовками наизготовку. Мы успели юркнуть в проем выбитой двери и затаиться в промерзлом подъезде, пока их шаги не затихли вдали. Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Рука сама потянулась к «Браунингу» в кармане. Убить их было бы несложно. Четыре выстрела в спину с дистанции в пятнадцать метров… Но на шум прибежит подмога и это будет провалом всей операции. Пришлось сдержаться.

Когда патруль ушел, мы снова вышли на улицу и продолжили свой путь, передвигаясь от укрытия к укрытию. Наконец, впереди показалась небольшая пустынная площадь, по периметру которой стояли мрачные, разрушенные дома. Посреди нее валялась опрокинутая телега, а рядом — темное пятно, похожее на труп лошади. На противоположной стороне высилось массивное, темное здание с колоннами и высоким фронтоном, на котором даже в темноте угадывались очертания больших часов. Краеведческий музей. Бывшая Городская Дума. Наша цель.

— Нам нужна ниша за часами, — тихо сказал Ерке, показывая на фронтон. — Пролезть туда можно через чердак. Зайдем с тыла, там не осталось целых окон, пробраться можем в любом месте. Здание разрушено уже давно, до немецкого наступления, так что фрицев там быть не должно. Но всё равно, действовать будем предельно осторожно.

Мы простояли еще несколько минут у выхода на площадь из переулка, наблюдая обстановку. Ничто не шелохнулось. Лишь ветер гулял, поднимая вихри снежной пыли и завывая в пустых глазницах окон.

— Тихо вокруг, — Ерке глубоко вздохнул. — Пошли, парни!

Мы, пригибаясь, одним быстрым рывком пересекли площадь и обогнули здание, прижимаясь к грубо отесанным камням высокого цоколя. Задний фасад музея выглядел еще более плачевно — стена была частично обрушена, вероятно, от прямого попадания снаряда или бомбы.