Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 20

— Вот, — Кожин, шедший первым, ткнул пальцем в темный провал окна, к которому вплотную примыкала груда кирпича. — Почти готовый пандус.

Мы осторожно пролезли внутрь, мгновенно окунувшись в чернильную, непроглядную темень. В воздухе витал запах штукатурки, пыли и старой бумаги. Я достал фонарик, прикрыл ладонью его стекло, чтобы оставить лишь тонкую полоску света, и осветил пространство перед собой.

Мы оказались в большом зале. Свет скользнул по стенам, и я невольно вздрогнул. На меня смотрели пустые глазницы висевшего на стене оскаленного черепа. Чуть дальше из разбитой витрины навстречу потянулись лапы огромного волка, чучело которого замерло в вечном прыжке. Его стеклянные глаза отсвечивали в луче фонаря, словно живые.

Этот зал явно был посвящен «природе края» — чучела лосей, кабанов, лисиц и птиц были сброшены с постаментов и искалечены — у кого–то оторваны конечности, у кого–то отбиты рога. Огромный бурый медведь лежал на боку, с выпотрошенным брюхом. От этого зрелища по спине пробежали мурашки.

— Ну и атмосферка, — проворчал я, стараясь ступать как можно тише. Но каждый шаг сопровождался скрежетом битого стекла и штукатурки под подошвами. — Прямо готовая декорация для хоррора. Не хватает только зомби.

— Хоррора? Зомби? — переспросил Ерке, с трудом перебравшись через медведя. — Это еще что?

— А, это из американского кинофильма про оживших мертвецов, — отмахнулся я, понимая, что ляпнул лишнее. — Страшная сказка для взрослых.

— У нас и без всякого кинофильма каждый день страшная сказка, — мрачно заметил Кожин, не отрывая взгляда от дальнего конца зала, где царила мгла. — Вадим, куда дальше?

Ерке махнул рукой, показывая направление, и мы выбрались в длинный коридор, стены которого были «украшены» картинами с порванными полотнами и расколотыми рамами. Какие–то мужчины в разноцветных военных мундирах грустно выглядывали из–под свисающих ошметков холста.

— Здесь поднимемся, — прошептал Ерке, указывая на узкую лестницу с кривыми перилами в конце коридора. — Служебный ход.

Подниматься было страшно. Каждая ступенька скрипела и стонала под нашими ногами, и этот звук казался невероятно громким в гробовой тишине музея. Мы прошли второй этаж — там были залы истории и этнографии. На полу валялись разбросанные кокошники, порванные сарафаны, старинные ружья с расщепленными прикладами. Висевшие на стенах огромные полотна, на которых изображались батальные сцены Отечественной войны восемьсот двенадцатого года, были исполосованы осколками. Русские гренадеры и французские кирасиры смотрели на нас с одинаковым упреком.

Наконец, мы добрались до третьего этажа. И здесь нас ждало первое серьезное препятствие.

— Вот черт! — тихо, но с отчаянием пробурчал Ерке, освещая фонариком лестницу наверх.

Собственно, лестницы, как таковой, уже не было — верхний пролет, ведущий к узкой чердачной двери, просто обвалился.

— Этого вчера не было! — с искренним недоумением прошептал Вадим. — Я проходил здесь! Лестница была относительно целой!

— Видимо, конструкция уже была повреждена, вот и сложилась после твоего ухода, — предположил Кожин, оглядывая завал. — Или немцы что–то искали? Но вроде я следов сапог по пути сюда не видел. А ведь в пыли остались бы четкие отпечатки.

— Неважно, — отрезал я. — Нужно искать другой путь на чердак. Это большое здание, наверняка здесь не одна служебная лестница.

Мы пошли по этажу, осматривая помещения. Здесь, судя по обстановке, были кабинеты сотрудников — небольшие комнатушки были заставлены письменными столами, стеллажами с папками, тумбочками и шкафами. Пол густо устилали рассыпанные бумаги, шевелящиеся от сквозняков из разбитых окон.

— Вот! — вдруг торжествующе прошептал Кожин.

В потолке одного из кабинетов зияла огромная дыра. Края ее были неровными, рваными, обрамленными острыми щепками расколотых досок перекрытия — а прямо под ней возвышалась куча хлама, из которой торчал угол письменного стола. Я не стал гадать, что тут произошло, и от чего образовался пролом в потолке, а сразу попытался подняться вверх. Но обломки досок и куски штукатурки немедленно разъехались под ногами, и я грузно шлепнулся на пятую точку, попутно уронив этажерку.

— И как ты собирался туда влезть? — Хмыкнул Кожин. — До дыры метра три!

— Построим пирамиду из мебели! — предложил я, осматриваясь. — Ищем, что можно подставить.

Вадим одобрительно кивнул и, отойдя к окну, устало присел в простенке, баюкая раненую руку. А мы с Кожиным принялись таскать из соседних кабинетов тяжеленую мебель. На письменный стол водрузили массивный шкаф, а поверх него тумбочку. Конструкция получилась шаткой и ненадежной.

— Володя, ты остаешься здесь, — приказал Ерке, оглядывая нашу импровизированную лестницу и прикидывая, как будет подниматься. — Прикроешь нас!

Кожин кивнул, перекинул со спины на грудь свой «ППД» и вышел в коридор, чтобы найти удобное место для наблюдательного пункта.

— Давай, Игорь, — Вадим кивнул на «пирамиду», — лезь первым. Потом мне поможешь.

Я довольно ловко взобрался наверх, подтянулся и вкатился на чердак. В правом боку привычно кольнуло, но я уже перестал обращать на это внимание. Затем, перевернувшись, я опустил в пролом руки и приготовился страховать лейтенанта.

Ерке, превозмогая боль в плече и общую слабость, начал нелегкий подъем. «Пирамида» под ним начала опасно раскачиваться. К счастью, не рухнула — в последний момент я успел поймать потерявшего равновесие Вадима за рукав и буквально втащил его к себе. На этот раз вспышка под ребрами была гораздо сильнее и продолжительней.

Мы почти две минуты лежали на покрытом толстым слоем опилок полу чердака, пытаясь отдышаться. Здесь, под самой крышей, царила абсолютная, беспросветная тьма. Воздух был ледяным и сухим, пахнущим, казалось, пылью веков. Луч моего фонарика выхватывал из мрака толстые балки перекрытий, сплетенных в сложную конструкцию, и свисающие с них «гирлянды» паутины.

— Игорь, тут надо быть осторожными — доски перекрытий трухлявые, — прошептал Ерке, вставая. — Могут не выдержать нашего веса. Старайся идти по балкам.

Это было легче сказать, чем сделать. Все пространство чердака было засыпано толстым слоем опилок, видимо, для теплоизоляции, и разглядеть балки в тусклом свете фонарика с севшими батарейками, было практически невозможно. Я двигался, как канатоходец, сперва ощупывая носком сапога поверхность, и лишь потом перенося на ногу вес тела. Ерке медленно шел впереди, дыша тяжело и прерывисто.

Мы медленно, метр за метром, пробирались вглубь «лабиринта». Внезапно раздался оглушительный треск, похожий на ружейный выстрел. Ерке взмахнул руками и провалился вниз. Из дыры, куда он упал, выбросило облако пыли.

— Вадим! — крикнул я, забыв о соблюдении тишины.

— Я… жив, — донесся снизу приглушенный, сдавленный от боли голос. — Черт… Нога…

Я приблизился к краю пролома и посветил вниз. Ерке лежал на груде мусора, в которой с трудом угадывалась раздавленная при падении тумбочка, в одном из кабинетов третьего этажа. Он попытался подняться, но ноги не слушались.

— Ты как? — спросил я, чувствуя, как холодный комок страха застревает у меня в горле.

— Нога… болит, как черт, — сквозь зубы прошипел Ерке. — Кажется, не сломал, но… Игорь, слушай! Иди сам. Тебе еще метров десять–двенадцать осталось. Там увидишь дощатый короб с небольшой дверцей. Именно в нем размещается механизм часов. Слева от него, в кирпичной кладке наружной стены, есть ниша. Там и лежит портфель, завернутый в брезент. Давай, друг, на тебя вся надежда.

— Понял, — кивнул я. — Держись.

Развернувшись, я буквально пополз дальше, двигаясь теперь еще осторожнее, буквально ощупывая каждый сантиметр пути перед собой. Наконец, луч фонаря выхватил из темноты то, что я искал. Похожий на собачью будку большой деревянный ящик. Густо покрытый паутиной и пылью. В него вела невысокая и узкая дверка, на медных петлях и почему–то с причудливой литой ручкой из бронзы.