Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 22

Высокий молодой гефрайтер с автоматом «МП–40» в руках, прервал мой поток сознания:

— Документы, господин лейтенант? У вас есть документы?

— Да, да, конечно! — закивал я с показным энтузиазмом. — Эти русские не успели их отобрать, когда напали на нас. Сейчас, я вам покажу…

Я медленно, очень медленно, сунул руку в карман брюк, демонстративно держа левую руку подальше от кобуры на поясе. Внимание немцев было теперь приковано к этому движению. Это была их роковая ошибка.

Мои пальцы сжали рукоять «Браунинга» и аккуратно потянули его наружу, одновременно опуская предохранитель. Патрон уже был в патроннике, оставалось лишь нажать на спусковой крючок. Медленно и плавно, чтобы не зацепился за полы мундира и шинели, вытащив пистолет, я резко ускорился и выстрелил от бедра в ближайшую цель — гефрайтера. Пуля попала ему в грудь. Он даже не успел удивиться, только охнул и отшатнулся.

А я уже валился в сторону, чтобы выйти из–под прицела врагов. Второй выстрел сделал в падении, угодив в живот щуплому солдатику, третий выстрел прозвучал уже с земли, поразив оставшегося фрица в голову, снизу вверх под челюсть.

Пулеметчик в коляске дернулся, но промедлил на секунду — в секторе огня были его товарищи. Этого мне хватило, чтобы, лежа на снегу, прицелиться и всадить в него сразу две пули с дистанции в пять метров — он был здесь самым опасным. Затем я перекатился, вскочил на колено и… чуть не обзавелся новой дыркой в теле — один из уцелевших пальнул в меня из винтовки, но в замешательстве промахнулся. Я моментально ушел в новый перекат и, пока тот передергивал затвор «Маузера», поймал на мушку второго солдата, так и сидевшего в седле «Цюндаппа». Молодой курносый парень с веснушками в ужасе пялился на меня, даже не пытаясь открыть ответный огонь, видимо, не в силах поверить в происходящее. Я спокойно прицелился ему в лоб, под обрез каски, но угодил в горло. Рванул фонтанчик крови и конопатый, захрипев, сполз вниз, нелепо вывернув ногу, застрявшую между движком и коляской.

Последний фриц вдруг заверещал, как заяц, отчаянно дергая затвор винтовки — не успевал перезарядиться и почувствовал свой конец. Я быстро встал и навел на него «Браунинг». В последний момент он успел выронить оружие и потянул вверх руки, но окончательно сдаться не успел — я выстрелил ему в грудь, а потом, для верности, еще раз. Тишина, оглушительная и давящая, накрыла площадь, нарушаемая лишь прерывистым урчанием мотоциклетных моторов.

Я стоял, тяжело дыша после всей этой «физкультуры». Пар вырывался изо рта клубами. Резкая боль привычно обожгла правый бок. Застонав, я все–таки заставил себя обойти поверженных врагов и методично, без эмоций произвести контрольные выстрелы. Убитые немцы были для меня просто двуногими тварями, которых следовало закопать поглубже.

— Добро пожаловать в Россию, суки! — прошептал я, мельком глянув в широко распахнутые глаза конопатого солдатика.

Только обезопасив периметр, я подбежал к Кожину. Он лежал ничком, не двигаясь. Я перевернул его на спину, ожидая увидеть самое худшее. Но вместо зияющих ран на теле, увидел темный след пулевого отверстия у виска. Но крови почему–то не было. Бережно сняв с товарища капюшон и шапку, я обнаружил у него на голове глубокую царапину, кровь из которой впиталась в шапку. Он был жив. Его глаза были закрыты, дыхание прерывистое. Пуля из пулемета прошла по касательной, лишь оглушив парня. Я осторожно тронул Кожина за плечо.

— Володя! Володь, слышишь меня?

Он застонал, его веки затрепетали и поднялись. Кожин попытался сфокусировать взгляд на мне, но тут его глаза закатились и его вырвало. Тошнота и головокружение — симптомы сотрясения мозга. Похоже, что идти он не сможет.

Я бросил взгляд на Ерке. Лейтенант лежал без сознания, его лицо было мертвенно–бледным даже на фоне снега. Итого: двое раненых, на открытой площади, в центре захваченного врагом города. Ситуация из разряда «абсолютно безнадежных».

— Ну что, парни, — пробормотал я, оглядывая своих беспомощных товарищей, — сходили, блин, за хлебушком. Будем импровизировать!

Первым делом я снял с трупа гефрайтера «МП–40», и сдернул с ремня подсумок с магазинами. Потом вытащил из коляски «Цюндаппа» тело пулеметчика и закинул на его место портфель с досье. Подтащил к мотоциклу Ерке. Уложить его в коляску было непросто, он напоминал безвольную тяжелую куклу. Оглянулся на Кожина — он, пока я возился с Вадимом, успел приподняться и теперь сидел, держась за голову. Я помог ему встать и усадил на заднее сиденье, а сам сел за руль.

К счастью, мотор так и продолжал тарахтеть на малых оборотах. В последний раз оглядев место побоища, чтобы убедиться, что ничего не забыл, я включил передачу и тронул «Цюндапп» с места. Движок внезапно захлебнулся и заглох. Чертыхнувшись, я повернул ключ в замке зажигания, и дернул кикстартер. Видимо, бог в эту ночь был на нашей стороне — пару раз чихнув, мотор снова заурчал и я сразу дал газу, резко рванув вперед, от чего Кожин чуть не улетел в снег, успев, в последний момент, вцепиться в мой ремень.

Увы, удача закончилась почти сразу — едва я вырулил на улицу, ведущую на юг, как увидел на ближайшем перекрестке, метров через двести, импровизированный блокпост. Грузовик «Крупп» перекрывал проезд, вокруг него копошились солдаты, устанавливая пулемет. Пытаться проскочить мимо них с двумя ранеными, было равносильно самоубийству.

Я резко свернул в первый же попавшийся переулок справа. Он был узким, темным, но, к моей несказанной радости, вполне проходимым — завалы из обломков зданий вполне можно было объехать. Секунд через тридцать я въехал в небольшой двор, заваленный бочками и дровами, и остановился в его дальнем углу, за покосившейся сараюшкой.

Тишина, наступившая после выключения мотора, резала слух — стихли, в том числе, и звуки боя на юго–востоке. Я сидел, не двигаясь, слушая, как стучит мое сердце. Руки дрожали от избытка адреналина в крови. Ерке, бледный как полотно, полулежал в коляске. Кожин вцепившись обеими руками в мой ремень, тихо матерился за спиной.

Но, главное, — мы были живы. Хотя это было лишь отсрочкой. Уже через четверть часа немцы перекроют все перекрестки, но прочесывание наверняка начнут только после рассвета — не будут рисковать в темноте. Так что у нас было около пяти часов на то, чтобы выбраться из Города. Возвращаться в бункер было опасно — мы так натоптали у входа в тоннель на берегу и во дворе, что обнаружение этого убежища было вопросом времени — при свете дня немцы его обязательно обнаружат.

Я достал из–за пазухи карту и, подсвечивая фонариком, принялся продумывать маршрут. Кожин малость оклемался на морозе — смог сам слезть с мотоцикла и поблевать у стенки сарая. Вытерев лицо рукавом комбеза, Володя задумчиво посмотрел на бессознательного Ерке и мрачно сказал:

— Дурак ты, Игорь! Ой, дура–а–ак… Надо было бросить меня и Вадима — задание важнее! — И после длинной паузы добавил: — В общем, сделать это и теперь еще не поздно! Хватай мотоцикл и езжай! Немедленно! В одиночку, да в немецкой форме, да с твоим знанием языка — ты без препятствий выскочишь из города! А мы уж как–нибудь…

— Володя, никуда я без вас не поеду! — мотнул я головой. — И хватит этих упаднических мыслей! Лучше помоги придумать план эвакуации.

— На Краснофлотскую возвращаться нельзя! — тут же вскинулся Кожин.

— Это я уже и сам понял!– усмехнулся я. — Мы так вокруг дома наследили, что убежище спалят не позднее полудня.

— А куда вам нужно попасть? — спросил Кожин, разглядывая карту. — Я так понимаю, что за городом вас будут ждать…

— Вот здесь, здесь и здесь, — я не стал более скрывать информацию от боевого товарища и показал на карте места ожидания групп прикрытия. — Но на мотоцикле нам не проехать — вас двоих любой патруль заподозрит. Нужна машина, в которой вы сможете спрятаться. Любая — грузовик, или легковушка, без разницы. Володя, ты вчера весь день лазил по городу — можешь подсказать место стоянки техники?

— Да, в том–то и дело… — вздохнул Кожин. — Я в городе только утром был, а потом до встречи с вами вокруг бункера ошивался.