Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 24

Я осторожно огляделся. Комнату, явно бывшую гостиную, устилал ковер с густым ворсом — вероятно дорогой, но сейчас загаженный до абсолютно непотребного состояния — даже рисунок на нем уже не просматривался. Посередине стоял массивный письменный стол из темного дерева, принесенный, похоже, из другого помещения, поскольку совершенно не подходил по стилю к общей обстановке — легким и воздушным стульям вдоль стен, изящной оттоманке в углу, светлым занавескам.

Освещалась комната двумя керосиновыми лампами под зелеными абажурами, стоящими на монументальной столешнице. Их свет падал на руки сидевшего за столом человека. Были видны лишь ладони с длинными нервными пальцами, лицо оставалось в тени. Я не смог разглядеть своего «визави», но чувствовал на себе его тяжелый, изучающий взгляд.

Здесь было относительно тепло — плюс десять–двенадцать градусов, ледяные иглы перестали колоть легкие и я смог, наконец, отдышаться. Пахло в «кабинете–гостиной» чем–то сладковатым, похожим на турецкий или болгарский табак. На столе были аккуратно разложены картонные папки, стояли бронзовый письменный прибор, большая хрустальная пепельница и аппарат полевого телефона.

Двое солдат с «МП–40» встали по бокам от меня, отступив на два шага назад. Они расположились очень грамотно, не перекрывая друг другу секторы обстрела и не держа на линии огня хозяина кабинета. Я заметил, что каждое движение автоматчиков было скупым и точным — они явно были не простыми пехотинцами. Рыпаться в такой обстановке было бы чистой воды самоубийством, поэтому я «покорно» затих, ожидая подходящего момента для нападения на конвой.

Ладонь в круге света дернулась. Повинуясь этому жесту, притащившие меня фрицы молча вышли из помещения, положив на край стола снятый с меня ремень с кобурой и автомат. Напоследок тот самый плюгавый немчик натянул мне на голову оброненную в схватке с часовым фуражку.

Наступила относительная тишина, в которой я услышал попискивание рации в соседней комнате и тихий голос, повторяющий «Granit, Granit, antworte dem Basalt…»

Из глубокой черной тени в углу вышел фельдфебель. Молодой, около двадцати пяти лет, с аскетичным, худощавым лицом, напоминающим морду добермана, и очень спокойными карими глазами. Он двигался легко, словно танцуя, как хороший боксер на ринге. Без единого слова он приступил к обыску. Его быстрые и твердые руки прошлись по карманам мундира и извлекли оттуда «зольдбух» на имя лейтенанта Ганса Риделя, «Браунинг», запасные магазины, складной нож, и носовой платок. Все это фельдфебель аккуратно разложил на краю стола, а потом опустился на корточки, ощупал голенища сапог, обхлопал подмышки, прощупал боковые швы на брюках. Чтобы «помочь» ему, я поднял руки, поэтому нож в правом рукаве он не заметил.

Закончив обыск, фельдфебель выпрямился, и замер рядом, ожидая дальнейших указаний.

Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Слышно было лишь тихое потрескивание фитилей в лампах и бормотание радиста за стенкой. На меня, как всегда бывало в таких ситуациях, напал кураж, и я тихонько запел, безмятежно глядя в темноту за окном.

Слова песни очень подходили к данной ситуации:

Мой «визави» медленно, не спеша, придвинулся вперед, и свет настольной лампы упал на его лицо.

Я узнал его сразу, хотя с момента нашей последней встречи прошло полгода. Тогда, летом, в конце июня, под Ровно, когда я взял его в плен, он еще был гауптманом. Теперь передо мной сидел майор. Черты лица стали жестче, резче, темные круги под серо–стальными внимательными глазами выдавали усталость. Волосы, темно–русые с проседью, были безупречно зачесаны на прямой пробор. На тонких, бесцветных губах играла едва уловимая, недобрая усмешка.

— Дорогой Игорь Глейман, — произнес он на безупречном русском языке, ровным, спокойным голосом. — Спектакль с переодеванием тебе не помог! Игра окончена!

Внутри у меня все оборвалось и провалилось в пустоту. Но вместе с тем пришло и странное спокойствие. Я откинулся на мягкую спинку стула, закинул ногу на ногу, снял с головы фуражку, сложил руки на груди и уставился на майора с видом человека, которого оторвали от чего–то важного.

— Милый Вольфганг фон Вондерер, рад видеть, что ты жив–здоров и даже получил очередное звание! — в тон собеседнику ответил я. — Я искренне полагал, что твоя карьера сотрудника Абвера оборвалась в нашем плену. Увы, недооценил твою изворотливость.

На лице майора мелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Он ожидал всего: паники, отрицания, вспышки агрессии, попытки бегства. Но не этой скучающей расслабленности.

— Ми–и–илый Во–о–ольфганг, — сказал я, слегка растягивая гласные. — Расскажи, пожалуйста, как ты умудрился выкрутиться из железных лап нашей контрразведки? Сдал всех подельников и подписал со следователем договоренность о работе на НКВД? Интересная же история, наверное. Вот и фельдфебель с удовольствием ее послушает.

Но фон Вондерер уже пришел в себя и даже не моргнул в ответ на такой «заход». Он достал из золотого портсигара длинную, тонкую сигарету с золотым ободком и закурил. По комнате поплыл пряный дым турецкого табака.

— Ничего интересного, Игорь. Я банально сбежал. К моему счастью, на поезд, в котором меня везли из Киева в Москву, сделала налет наша авиация. В суматохе мне удалось скрыться. Все очень просто.

— И ты спокойно пересек Днепр, а потом линию фронта? — я сделал задумчивое лицо. — Верится с трудом. Неужели сделок с нашим командованием не было?

Фон Вондерер спокойно смотрел на меня, выпуская дым колечками. Сладковатый, приторный дым медленно заполнял комнату, смешиваясь с более резкими и неприятными ароматами — моего пота и мокрой шинели. Свет от двух ламп под зелеными абажурами не столько освещал, сколько лепил из мрака островки призрачной реальности: полированную столешницу, бронзовые чернильницу и пресс–папье, бледную, почти прозрачную руку майора с тлеющей сигаретой. Остальное тонуло в зыбких тенях — размытые очертания мебели, стволы автоматов конвоя, темные прямоугольники окон, за которыми царила зимняя ночь.

— Зря стараешься, Игорь! — после длинной паузы сказал майор. — Здесь никто, кроме меня, не говорит по–русски.

Я только улыбнулся в ответ, стараясь выглядеть как можно более безмятежным. Передо мной сидел не просто враг. А человек, не раз мною битый, наверняка затаивший обиду, и при этом умный, коварный и облеченный властью. И сейчас его холодные, серо–стальные глаза не отрывались от моего лица, изучая каждое непроизвольное движение мускулов.

Фон Вондерер с видимым удовольствием сделал длинную затяжку, выпустил струйку дыма в мою сторону и сказал на своем безупречном, практически «академическом» языке:

— Дорогой Игорь, признаюсь, я испытал… настоящее потрясение, когда увидел тебя на улице десять минут назад. Я был уверен, что ты погиб. Еще летом, на дороге между Житомиром и Киевом. Наши диверсанты устроили тогда неплохую засаду на вашу колонну. Ты выскочил из автобуса, как ужаленный, и бросился в бой. Довольно безрассудно, надо сказать. И не вернулся. Конвойные сказали, что ты просто исчез. Бесследно пропал. И вот — о чудо! Ты жив, здоров, да еще и в мундире лейтенанта Вермахта прогуливаешься по ночному Смоленску возле штаб–квартиры моего отдела. Это больше чем неожиданность. Это — сюжет для приключенческого романа.