Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 26

Он жестом указал в сторону окна, за которым постепенно начинал разливаться тусклый, свинцовый свет раннего зимнего утра. Очертания разрушенных зданий проступали из тьмы, как могильные плиты на заброшенном кладбище.

— Город взят. Фронт прорван. Наши войска развивают наступление. А что делают ваши? — Голос майора зазвенел холодным, металлическим презрением. — Оставшиеся в тылу крысы кусают нас за пятки. Убивают наших солдат и офицеров из–за угла. Взрывают штабы, минируют дороги. Это не война. Это — бандитизм. Терроризм слабых, которые не могут сразиться в честном бою. Только вчера вечером ваши диверсанты устроили чудовищный взрыв в здании бывшего Горкома. Погибли десятки наших товарищей. А сегодня ночью — новая выходка. Два часа назад произошло наглое нападение на лагерь для военнопленных под городом.

Я насторожился, стараясь не выдать ни единым мускулом своего интереса — удалась ли парням капитана Мишанина их отчаянная атака?

— Нападение? — повторил я с наигранным безразличием. — А я слышал, что ваши охранники уснули на посту, и пленные просто разбежались.

— Уснули на посту? — Вондерер язвительно рассмеялся, коротко и сухо. — Нет, дорогой Игорь. Это была хорошо спланированная операция. Целый батальон ваших головорезов, вооруженных автоматическим оружием, на грузовиках, не нашли себе более достойной цели и обрушились на солдат взвода охраны, которые в тот момент заботливо кормили пленников. Бандиты перебили охранников, захватили лагерь, освободили пленных и ушли на юг. Мы уже выслали за ними погоню и скоро нагоним. Но факт остается фактом: даже в захваченном городе, даже в полном окружении, вы находите силы и средства для таких дерзких вылазок. Это… раздражает. И доказывает мою правоту. Вы не сражаетесь. Вы — вредоносные насекомые, которых приходится давить по одному. И знаешь, что самое забавное? Мне кажется, эта ночная вылазка как–то связана с твоим появлением. Слишком уж удобное совпадение по времени. Не находишь?

Майор пристально впился в меня взглядом, ожидая вспышки, отрицания, чего угодно. Но я лишь устало потер переносицу, изображая полное безразличие к его теориям.

— Вольфганг, Вольфганг… — вздохнул я. — Ты страдаешь манией величия. Или манией преследования. Что я, по–твоему, командовал этим нападением? Сидел возле твоего штаба, и по радио отдавал приказы? Ты переоцениваешь мои возможности. Я просто одинокий, заблудший «унтерменш», который хотел выбраться из этого ада. А вы, «сверхлюди», меня поймали. Вот и вся связь.

Майор откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы домиком. Он смотрел на меня долго и пристально, а в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием ламп и далекими, приглушенными звуками просыпающегося немецкого гарнизона: где–то завелся мотор, потом второй, третий…

— Ты не «унтерменш», Игорь, а этнический немец, фольксдойче, — наконец произнес он. — К тому же умен и хладнокровен. Из тебя мог бы получиться ценный сотрудник Абвера. Жаль, что ты уперся в своей глупой верности режиму, который обречен. Жаль, что ты тратишь свой потенциал на безнадежное дело.

— Ценный сотрудник? — Я позволил себе громко рассмеяться, и этот смех прозвучал искренне и горько. — Ты предлагаешь мне работать на тебя? Снова? Уже забыл, чем закончилась твоя последняя вербовочная беседа? Ты получил по морде, Вольфганг. И сейчас получишь, если подойдешь поближе. У меня память хорошая.

Фельдфебель, стоявший в тени у стены, сделал едва заметное движение, но Вондерер жестом остановил его. На лице майора не было ни злобы, ни раздражения. Лишь холодное, расчетливое любопытство.

— Нет, Игорь. Я не предлагаю. Констатирую факт. Ты мог бы быть полезен своей изначальной родине. Но ты не будешь. Потому что ты — фанатик. Как и все они. И с фанатиками есть только один способ разговора. — Он потушил сигарету, вдавливая ее в пепельницу с такой силой, словно это было мое сердце. — Но у нас еще есть время. Ты никуда не денешься. Мы можем поговорить еще. Обо всем. О войне. О будущем. О твоей… предполагаемой родственнице, переводчице Глейман. Может быть, ты передумаешь. Увидев, например, как с ней будут разговаривать мои подчиненные, если я им прикажу. Они, знаешь ли, не такие… сентиментальные, как я.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Это была уже не игра, не интеллектуальный поединок. Это была прямая, голая угроза. И он наслаждался этим, наблюдая, как под его словами дрогнет мое хладнокровие. Я сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. И в этот момент, когда я готов был сорваться со стула и броситься на него, несмотря на автоматчиков, снаружи, со двора, донеслись звуки.

Сначала — короткая, отрывистая очередь из «МП–40». Потом, почти сразу — еще одна, более длинная и скорострельная, явно из «ППД». Затем — несколько одиночных выстрелов из винтовки. И тут же раздался крик. Громкий, протяжный, полный боли и ужаса.

Майор Вольфганг фон Вондерер непроизвольно вздрогнули обернулся к окну.

Глава 12

17 декабря 1941 года

Рассвет

Фельдфебель, стоящий до сих пор практически неподвижно, словно каменная статуя, разомкнул руки, скрещенные на груди, и тоже посмотрел в сторону окна. Даже караулившие меня автоматчики отвлеклись на мгновение — их взгляды метнулись в сторону улицы. Всего на долю секунды, но мне этого хватило — тело, напитанное адреналином, сработало на чистом инстинкте. Я рванулся с места в сторону ближайшего врага. Не было времени думать, просчитывать шансы. Я врезался в немца плечом, всей своей массой, одновременно хватаясь обеими руками за ствол «МП–40» и резко задирая его вверх. Солдат охнул от неожиданности, его пальцы судорожно сжались на пистолетной рукоятке. Мы грохнулись на загаженный ковер, взметнув облачко пыли. Я услышал хруст ребер немца, и он сразу ослабил хватку. Этого хватило. Я вырвал оружие, откатился в сторону, и вскочил на одно колено, вскидывая автомат.

Прямо передо мной маячило побелевшее от ужаса лицо фон Вондерера, и я с огромным удовольствием нажал на спусковой крючок, предвкушая длинную очередь в упор. Но выстрела не последовало, ударно–спусковой механизм даже не щелкнул — «МП–40» стоял на предохранителе — рукоятка взведения затвора торчала из Г–образного выреза на ствольной коробке.

Этот долбанный придурок караулил меня с неготовым для выстрела оружием!

Я отчаянно рванул рукоятку из паза, но тут сбоку мелькнула тень — возле меня оказался фельдфебель. Он двигался невероятно быстро — я даже не успел до конца понять траекторию его движения — лишь мелькнула скуластая, по–собачьи вытянутая морда с абсолютно пустыми, словно мертвыми, карими глазами. Его кулак описал короткую дугу и врезался мне в челюсть. Не было даже боли в привычном понимании. Мир просто взорвался ослепительной белой вспышкой, а затем мгновенно провалился в густой, черный, липкий ватный туман. Последнее, что я почувствовал — запах плесени и пыли от ковра, на которой ничком рухнуло мое тело.

Сознание возвращалось обрывками. Сначала — только звуки, искаженные, как будто из–под толстого слоя воды.

— … schweinehund! Donnerwetter noch mal! — это ругался фон Вондерер, его обычно спокойный, ровный голос сейчас был пронзителен от ярости и, как мне показалось, от испуга. — Идиоты! Кретины! Он чуть не убил меня!

Потом раздался другой голос, высокий, чистый, звонкий, почти мальчишеский, без тени волнения.

— Угрозы для вашей жизни не было, господин майор. Как вы и приказывали, магазины оружия часовых — пусты. Он не смог бы выстрелить, даже если бы снял предохранитель.

— Это не оправдание, Эрик! — зашипел фон Вондерер, уже чуть спокойнее. Послышался звук зажигалки, потом — глубокий вдох и выдох. Пряный запах турецкого табака снова пополз в моем направлении. — Он мог ударить, задушить, выбить глаз! Или схватить свой собственный пистолет со стола! Ваша задача — контролировать ситуацию полностью, а не на девяносто девять процентов! Моя безопасность должна быть на первом месте, фельдфебель!