Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 27

— Простите, господин майор, — безропотно и все тем же звонким голосом ответил невидимый Эрик. — Но вы сами запретили надевать на него наручники.

Даже сквозь туман в голове я удивился, что у каменного истукана с лицом добермана вдруг оказался фальцет, как у юного солиста из церковного хора.

— А теперь, Эрик, я приказываю надеть на него наручники! — брюзгливо сказал фон Вондерер. — И поживее! Да, и принесите стул из допросной, а то этот вряд ли его удержит.

Мне грубо вывернули руки за спину. Холодный металл наручников сомкнулся на моих запястьях. Их затянули с такой силой, что тонкие дуги буквально впились в кожу, пережимая кровоток. Потом подхватили под мышки и, рывком приподняв, усадили на какое–то жёсткое массивное основание, явно не принадлежавшее к изящному гарнитуру этой гостиной. С трудом приоткрыв глаза, я понял, что сижу на чем–то, напоминающем электрический стул — основательном сооружении из толстых брусьев, оснащенном ремнями на ножках и подлокотниках.

Эрик, методично и молча, пристегнул меня, затянув ремни на ногах и поперек груди. Сразу стало тяжело дышать. В конце он притянул мою голову к высокой спинке стула. Теперь я смог бы двигать только глазами. Но я, на всякий случай, продолжил изображать глубокий обморок.

— Готово, господин майор, теперь он никуда не денется! — доложил фельдфебель.

— Отлично, Эрик! — сказал фон Вондерер, и сел в свое кресло за столом. — Он в сознании?

— Еще нет! — заглянув мне в лицо, ответил фельдфебель. — Позвольте вопрос, господин майор?

— Спрашивай, Эрик! — тяжело вздохнул фон Вондерер.

— Зачем мы вообще возимся с этой русской свиньей, господин майор? У нас полно работы. Если вы считаете его диверсантом, то не лучше ли отправить его в подвал к остальным? Или просто застрелить здесь, как бешеную собаку. Зачем это театральное представление?

Я затаил дыхание, слушая ответ абверовца.

— Хороший вопрос, фельдфебель, — сказал фон Вондерер, и в его голосе снова появились знакомые нотки интеллектуального самолюбования. — Я объясню. Этот человек… он не просто вражеский диверсант, надевший нашу форму. Он — вызов лично мне. Он умён, дерзок, абсолютно бесстрашен и фанатично предан своей варварской идее. Сломать такого — это высшее профессиональное достижение для офицера разведки. Заставить его самого, добровольно, признать превосходство нашей расы, нашей системы, нашего образа мысли… а потом, — фон Вондерер сделал паузу, и я услышал, как он с наслаждением затягивается сигаретой, — а потом, когда он уже даст все показания, когда мы вынем из него всю информацию, как косточки из спелой вишни… тогда его можно будет вышвырнуть. Как ненужный инструмент. Расстрелять самим или отправить в концлагерь для показательной казни. Но сначала — сломать. Это дело принципа. Моего личного принципа.

В его словах не было эмоций, только холодная, расчётливая жестокость. Это было даже страшнее, чем крик. Я почувствовал, как по спине, несмотря на прохладу, потек горячий пот.

Эрик ничего не ответил вслух. Вероятно, просто кивнул.

— А теперь, — продолжил майор, и его голос стал будничным, деловым, — я хочу кофе. Распорядись, Эрик! А потом сходи и выясни, что это была за идиотская стрельба под нашими окнами. Доложить сразу!

— Слушаюсь, господин майор, — своим звонким мальчишеским голосом ответил фельдфебель и его шаги затихли в коридоре.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тихим бормотанием рации за стенкой. Руки за спиной уже полностью онемели, зато снова вспыхнула боль в боку, к которой добавилось жжение в скуле, в которую пришелся удар Эрика.

Через несколько минут солдат принес майору завтрак. Божественный аромат настоящего, свежесваренного кофе ударил в нос, заставив мой пустой желудок сжаться от мучительного спазма. Его оттенял тонкий запах поджаренного белого хлеба.

Я осторожно, под прикрытием свисающих на лоб прядей волос, открыл глаза. На краю стола, рядом с бронзовым письменным прибором, теперь стоял небольшой серебряный поднос. На нем — высокая фарфоровая чашка с дымящимся черным кофе, тарелочка с двумя аккуратными, как на картинке из кулинарной книги, гренками, подрумяненными до золотистой корочки. Дополняли натюрморт крохотные плошки со сливочным маслом и джемом.

Фон Вондерер с удовольствием потянул носом воздух и вдруг открыл ящик стола. Оттуда он извлек маленькую серебряную стопку, бутылку с темно–янтарной жидкостью и надписью «Энисели. КВВК», блюдце с дольками лимона. Его движения были неторопливы, полны сознательного изящества. С легким хлопком выдернув пробку, майор налил коньяк в стопку. Снова принюхавшись, он поднес ее к свету, чтобы полюбоваться игрой бликов на поверхности и только потом начал пить. Не так, как пьют русские — залпом, чтобы ударило в голову и согрело душу. Абверовец смаковал — делал маленький глоток, держал коньяк во рту, потом так же медленно проглатывал. Это был ритуал. Он употреблял алкоголь не для опьянения, а для того, чтобы насладиться моментом, вкусом, своим положением.

Когда стопка опустела, он аккуратно поставил ее на стол и только тогда взял чашку с кофе. Пил он его так же медленно, отхлебывая по чуть–чуть. Затем, не спеша намазав гренки маслом и джемом, принялся отламывать и отправлять в рот небольшие кусочки, тщательно их пережевывая. Не откусывать от целого бутерброда, а именно отламывать! Каждый его жест, каждый звук — легкий стук фарфора о фарфор, тихое хрустение корочки — били по моим нервам сильнее любых пыток. Он демонстрировал не просто сытость. Он демонстрировал цивилизацию и культуру, как он это понимал. И делал это, похоже, специально — майор догадался, что я пришел в себя.

Поняв, что прикидываться бесполезно, я широко раскрыл глаза и уставился на фон Вондерера в упор.

— Прости, что не предлагаю разделить со мной трапезу, дорогой Игорь! — ничуть не смутившись, сказал майор. — У тебя все равно руки заняты!

— Да и самому, небось, маловато, милый Вольфганг! — усмехнулся я. — Кушай, не обляпайся! И, главное, жуй тщательнее — я никуда не тороплюсь и спокойно подожду, пока ты закончишь.

Пока он завтракал, я огляделся, не поворачивая головы. Автоматчики по–прежнему стояли рядом с оружием наизготовку. Только теперь это были другие солдаты, такие же молодые, с каменными лицами.

Из окна лился бледный свет зимнего утра. Стало видно небо — низкое, серое, затянутое сплошной пеленой облаков, из которых периодически сыпалась мелкая, колючая снежная крупа. Она царапала по стеклу, создавая унылый, монотонный звук.

Дверь открылась без стука. В комнату стремительно, но бесшумно вошел Эрик. На его обычно бесстрастном лице я уловил легкую озабоченность. Он подошел к столу и вытянулся по стойке «смирно».

— Ну, фельдфебель? — поставив чашку, спросил фон Вондерер, вытирая губы белоснежной льняной салфеткой.

— Докладываю, господин майор. Инцидент на внешнем посту. На часовых у главного входа в здание было совершено нападение.

— Нападение? — майор нахмурился. — Кем? Сколько их было?

— По показаниям уцелевшего часового, нападавших было двое. Они передвигались на мотоцикле с коляской. Подъехали почти вплотную к посту, внезапно открыли огонь из автоматического оружия — один из «ППД», второй, вероятно, из трофейного «МП–40». Двое солдат убиты наповал, один тяжело ранен, он сейчас у врача. Нападавшие скрылись. Их преследовал моторизованный патруль, но вскоре потерял в заваленных обломками переулках.

— Что за мотоцикл? — резко спросил фон Вондерер.

— «Цюндапп КС–750», господин майор, — ответил Эрик.

— Наш мотоцикл? — уточнил фон Вондерер.

— По описанию очень похож на тот, который угнали ночью возле музея, господин майор, — размеренно, как механический автоматон, ответил Эрик. — С пулеметом «МГ–34» в коляске.

— Это там, Эрик, где диверсанты перестреляли шесть наших солдат? — спросил фон Вондерер, потирая виски указательными пальцами.

Фельдфебель только кивнул в ответ.

— Интересно, Эрик, чего хотели нападавшие? — призадумался фон Вондерер, бросив на меня острый взгляд, словно подозревал соучастие. — Это было похоже на попытку штурма?