Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 34

— Игорь! Черт, да ты цел! — выдохнул он, аккуратно прислонив пулемет к стене. — Честно, я уже и не надеялся…

— В смысле, цел? Целый комплект костей, правда, все со смещением, — я попытался пошутить, но на глазах опять навернулись слезы. — Парни, как же я рад вас всех видеть! Это же вы в переулке фрицев, как глухарей, щелкали? Пулеметчик прижимал, снайпер бил во фланг?

Кожин кивнул, все еще улыбаясь, но тут в его взгляде появилась какая–то тень.

— Игорь, прости меня. За то, что утром… мы с Вадимом тебя бросили, — Володя замолчал, опустив глаза. — Мы должны были уйти. Это чертов портфель… Вадим сказал, что… он важнее всего.

Кожин сказал это, мучительно выжимая из себя слова. Я посмотрел на его перепачканное сажей и побелкой лицо, на его исцарапанные до крови кулаки и твердо произнес в ответ:

— Володя, вы все сделали правильно. Задание на первом месте. Это жестоко, но это закон нашей работы. Я сам виноват, что полез так нагло, не осмотрев там всё предварительно. Выжил — и хорошо. Скажи мне лучше: что с Ерке? Что с портфелем?

Кожин облегченно вздохнул, видимо, сбросив с души тяжелый груз. Он присел на бочку рядом с Валуевым, который уже вскрыл банку тушенки и пристраивал ее над костерком, подбросив в него сухих щепок.

— Мы с Вадимом еле выбрались, — начал рассказывать Кожин. — Он истекал кровью, а у меня все плыло перед глазами. Но все–таки сумели удрать из города на мотоцикле — пробирались по переулкам, по дворам, по огородам. Повезло, что немцы только главные улицы и выходы из Смоленска контролируют. Мы буквально просочились, как вода сквозь сито. Заехали в лес, загнали мотоцикл в овраг и дальше пошли пешком. Вадим совсем ослаб, я его почти на себе тащил. Он бредил, температура поднялась. К счастью, всего километра через два, у разрушенного моста через ручей, мы натолкнулись на «секрет», в котором сидели Петр и Хуршед. Они сразу узнали Ерке и привели нас к своей группе.

— Ребятам повезло, что командир группы решил наблюдательный пост к мостику выдвинуть, и меня с Хуршедом для этого дела отрядил, — пояснил Валуев, помешивая длинной щепочкой мясо в банке. — Когда они на нас вышли. Ерке уже был в полубессознательном состоянии, но портфель прижимал к груди, как младенца.

— Володя нам сразу рассказал, что ты в плен попал, и, возможно, что к Абверу, — добавил Альбиков. — И мы с Петькой сразу предложили командиру за тобой вернуться. Но он был против — говорил, что нужно срочно вывозить груз, а тебя, Игорь, уже не спасти, это будет бессмысленная гибель людей. Но Петьку было не остановить…

— Я предложил командиру расширить задачу: пока основные силы группы будут сопровождать Ерке и груз к точкеэвакуации, мы с Хуршедом проникнем в Смоленск и попытаемся тебя освободить, — спокойно, без тени пафоса или хвастовства, сказал Валуев. — Командир ругался, кричал, что мы самоубийцы, но, в итоге, с нашими доводами согласился и санкционировал рейд. Кожин сказал, что пойдет с нами, поскольку знает город и проводит точно до нужного места.

— Вся группа Осназа, вместе с раненым Ерке и портфелем, ушла на юго–запад, — снова добавил Альбиков, тщательно протирая чистой ветошью оптический прицел «ПЕ». — Там, километров за пятьдесят от города, в районе деревни Дубки, за ними должен прилететь «кукурузник», У–2. Они выйдут к точке эвакуации завтра на рассвете.

— А мы втроем, — Кожин кивнул на Валуева и Альбикова, — забрали «Цюндапп» из оврага, и вернулись в город. Было это уже около полудня. Петр предварительно по рации запросил удар бомбардировщиков по координатам, которые Ерке указал. Налёт назначили на два часа дня. Мы хорошо подготовились: нашли подходящие для огневых точек места, пути подхода и отхода. Хуршед выбрал идеальную позицию для снайпера на чердаке дома напротив. Я с пулеметом засел в развалинах соседнего строения.

— Авиация отработала четко, — кивнул Валуев, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. — Как только бомбежка закончилась, и дым немного рассеялся, мы пошли на штурм. План был простой — Кожин пулеметным огнем прижимает пехоту, Альбиков под шумок выносит офицеров, а я проникаю внутрь, ищу тебя и вывожу. Но едва мы начали, как видим — из подворотни выскакивает какое–то… чучело. Вроде бы немецкий офицер, но весь в грязи, в пыли, в каких–то бурых пятнах, лицо черное, без фуражки. При этом человек держит в руках «МП–40». Я сразу подумал — может, это и есть наш пионер? Так и вышло!

Они закончили свой рассказ, и в подвале наступила тишина, нарушаемая лишь шкворчанием тушенки в банке. Я лежал, глядя в потолок, пытаясь осмыслить весь этот водоворот событий. Парни рисковали своими жизнями, чтобы вытащить меня, спасти меня. Значит, мне нужно срочно взять себя в руки и прекратить думать о самоубийстве. Нужно было жить. Чтобы отомстить. Чтобы выполнить долг.

— Спасибо, братцы, — сказал я наконец. — Ребята… Петя, Хуршед, Володя… Вы… Вы все чертовы герои и идиоты одновременно. Вы же из–за меня…

— Заткнись, пионер, — беззлобно, но твердо оборвал меня Валуев. — Мы бы поступили аналогично не только из–за тебя. Так что не зазнавайся. Да и ты нас не бросил. На, вот, держи тушняк, ешь! Передохнем до наступления темноты и отправимся в путь. Немцы, хоть и получили по зубам, но скоро оправятся и начнут прочесывание города. Если мы напряжемся, то сможем догнать нашу группу. Они будут ждать нас у Дубков до завтрашнего вечера.

Он протянул мне горячую банку и ложку. Пар от тушенки ударил в лицо, и в этом простом, земном запахе было что-то невероятно живительное. Я взял банку, и впервые за этот бесконечный день почувствовал не боль и ненависть, а голод. Настоящий, звериный голод человека, который хочет жить и идти дальше.

Глава 15

17 декабря 1941 года

Ночь

Поев и выпив холодного чая из фляжки, я немного «отмяк» — бок перестало жечь огнем, лишь слегка саднили многочисленные ушибы.

— Оклемался, пионер? — заботливо спросил Валуев. — Вижу — порозовел… Давай я тебя осмотрю, скидывай одёжку!

Я скинул шинель, пропитанную замерзшей грязью, расстегнул мундир и задрал нижнюю рубаху.

— Ну, рана не открылась, рубец выглядит зажившим! — подсвечивая себе электрическим фонариком, объявил «вердикт» Петя. — Хотя, конечно, тут такой жуткий синячище, словно ты под поезд угодил! Может быть и внутреннее кровотечение, но ты, вроде, бодрячком пока, пульс нормальный, бледность после еды прошла.

— Буду жить, доктор? — шутливо спросил я.

— Всенепременно, батенька! — в тон мне ответил сержант. — Можете одеваться.

— Пойду, гляну, что на улице творится, — вдруг сказал Альбиков, поднимаясь с места. — Время — шесть вечера, уже полностью стемнело.

Мы с Валуевым переглянулись. Петр кивнул, коротко и деловито.

— Ладно, Хуршед. Только предельно осторожно! Просто посмотри издалека.

Альбиков, не проронив больше ни слова, подхватил свою снайперку, и тенью скользнул к выходу. Дверь приоткрылась на ширину пары ладоней — в подвал немедленно хлынул поток холодного воздуха. Фигура Хуршеда каким–то нереальным образом просочилась в эту узкую щель, а мы остались в полумгле, нарушаемой лишь слабым свечением остывающих углей в ведре.

Чтобы не дать мозгу снова вернуться к «упадническим» мыслям, я занялся самым простым делом — попытался привести в порядок обмундирование. Но задача оказалась трудновыполнимой.

Мундир, к моему удивлению, сохранил относительную чистоту — лишь въевшаяся в ткань воротника серая пыль от штукатурки выдавала его «износ». А вот все остальное… Шинель от ворота до подола оказалась буквально пропитана всеми видами грязи, которые встретились мне на пути: рыжей глиной, кирпичной крошкой, известкой, нечистотами из подвала, кровью врагов. Я попытался пальцем отскоблить хотя бы небольшой участок на лацкане, но лишь оставил на сукне жирный, глянцево–черный след. Стало ясно, что тут даже щетка не поможет, найдись она случайно поблизости — шинель надо было замачивать на несколько часов, а потом долго и вдумчиво стирать с мылом. В полевых условиях, зимой, при двадцатиградусном морозе, это было равносильно попытке построить мост через Днепр голыми руками. Брюки выглядели не лучше — ткань на коленях от грязи стала жёсткой, как картон.