Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 33

— Выбрался, стало быть, Вадим? — задыхаясь от быстрого движения, с трудом выдавил я. — Ты, значит, из группы эвакуации?

— Выбрался. И Кожин с ним, — ответил Валуев. — Не переживай, груз уже должен быть в безопасности. А теперь прикрой варежку и беги, а то…

Он не закончил. Сзади, со стороны улицы, где мы были минуту назад, донесся крик на немецком.

— Halt! Halt, oder ich schieße!

И тут же за спиной грохнули винтовочные выстрелы, а над головой просвистело несколько пуль. Похоже, фрицы засекли наше бегство.

— Вон, в ту подворотню! — Валуев резко сменил направление, толкнув меня в сторону едва заметного в стене темного проема.

Мы влетели в него, оказавшись в крохотном, заваленным мусором дворике: два глухих брандмауэра, одна запертая дверь в подвал, высокий деревянный забор. Тупик. Но Валуев не растерялся. Он подбежал к забору, сложил руки замком.

— Давай, быстро! Перемахнем на ту сторону!

Я вставил ногу в его руки, он рывком подбросил меня так, что я практически перелетел через двухметровый забор, едва коснувшись его верха, и рухнул в сугроб с другой стороны. Через секунду рядом, легко и бесшумно, как пушинка, приземлился Валуев. Он даже не запыхался.

— Бежим дальше. Немного осталось, — буркнул сержант. — До точки сбора метров восемьсот.

Но эти проклятые метры стали для меня последним испытанием. Мир начал уплывать. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Ноги стали ватными, каждый шаг давался невероятным усилием. Темные пятна перед глазами слились в сплошную черную пелену. Я увидел, как Валуев оборачивается, его лицо искажается беспокойством, его губы что–то говорят, но я уже не слышу. В боку вспыхнула такая адская, разрывающая боль, словно там рванула граната. Последнее, что я почувствовал — падение на грязный снег, а потом — сильные руки, подхватившие меня, как ребенка. Потом сознание, наконец, сдалось, погрузившись в омут беспамятства.

Очнулся я от приятного тепла, впервые после выезда из «Сотки». Открыв глаза, увидел над собой низкий потолок, сложенный из крупных, ровных известняковых плит, абсолютно сухой, без малейших признаков плесени и потеков. В воздухе пахло пылью и дымом костра. Я лежал на стопке старых, трухлявых от времени досок, закутанный по самое горло грубыми солдатскими одеялами.

Приподнявшись на своем «ложе», я огляделся и понял, что нахожусь в каком–то очередном подвале. Помещение без окон было довольно просторным — площадью метров пятьдесят. Рядом со штабелем досок стояло ржавое дырявое ведро, в котором горел бездымный костерок. В его свете были видны аккуратно сложенные вдоль стены ящики с надписями «Гвозди» и «Скобы», несколько небольших бочек, и сидевший у низкой входной двери Петя Валуев.

— О, воскрес наш страдалец, — заметив мое пробуждение, с наигранным весельем сказал Валуев. — Ну и напугал же ты меня! Я уже подумал, что ты «кони двинул».

— Не дождетесь! — хрипло выдавил я.

— На, попей! — Петя встал и сунул мне в руки флягу.

В ней оказалась не вода, а холодный чай, очень сладкий и крепкий. Жадно вылакав половину, я благодарно кивнул и снова откинулся на доски.

— Вижу, Игоряша, досталось тебе… — с сочувствием в голосе, сказал Петя. — Жаль, но не смогу тебе пообещать, что всё закончилось. Ради возвращения придется хорошенько напрячься.

— Покой нам только снится, — глухо ответил я. — На том свете отдохнем!

— Тебя били? Пытали? — после длинной паузы спросил Валуев.

Я долго молчал, вспоминая события сегодняшнего дня.

— Лично меня — нет. Для того, чтобы меня сломать, на моих глазах мучали мою маму, Надежду Васильевну Глейман… — наконец выдавил я, чувствуя, как по щекам снова предательски текут слезы. — Она погибла. Ее тело сейчас лежит во дворе штаба Абвергруппы.

И я, запинаясь и непроизвольно всхлипывая, рассказал Пете всё, что произошло со мной этим утром — про лощеного абверовца Вольфганга фон Вондерера, про его грязные «психологические» приемчики, про отчаянный самоубийственный бросок Надежды Васильевны. Про то, как увидел ее окоченевшее тело в длинном ряду расстрелянных пленных. Про то, что мне не хочется жить…

Валуев, откинув капюшон и сняв шапку, рукавом вытер со лба пот. Его широкое, скуластое лицо, «украшенное» свежими царапинами на мгновение попало в конус света от импровизированного «светильника» на полу — в глазах было столько печали и сочувствия, словно он сам пережил все эти ужасы.

— Сильно тебе досталось, Игорь, — тихо сказал он, не глядя на меня. — А твоя мать — настоящая русская женщина. Даже своей смертью сумела опозорить Вондерера. Но тебе обязательно нужно добить эту сволочь! Поэтому бросай эти упаднические мысли! Ты нам нужен живым и здоровым! Потому что таких «вондереров» у немчуры — каждый второй! И нам без тебя с их отстрелом не справиться.

— Был у меня один личный счет, к немецкому танкисту, я его закрыл. А теперь, выходит, открылся новый? — я горько усмехнулся. — Впрочем, этому гаду уже неплохо досталось.

— Да, без носа он станет настоящим посмешищем для коллег, — сказал Валуев, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. — Будет что вспомнить, гадюке.

Похлопав меня по руке успокаивающим жестом, сержант вернулся на свое место и принялся набивать патронами диск автомата. Движения его больших ладоней были медленными и точными.

— Где это мы? — спросил я, бесцельно разглядывая потолок, на котором плясали красные отсветы костерка.

— На точке сбора, — ответил Валуев, не отрываясь от работы. — Подвал старого пакгауза у железнодорожных путей, на отшибе. Немцев в округе нет. Сидим, ждем. Скоро подойдут остальные.

— Остальные? — переспросил я, с трудом приподнимаясь на локтях. Одеяло сползло, и прохладный воздух коснулся груди.

— Хуршед Альбиков и Володя Кожин, — Валуев закончил вставлять патроны, поставил на свое место крышку диска, взвел пружину и засунул магазин в чехол на поясе. — Ты есть хочешь? Могу разогреть тушенку.

— Спасибо, с удовольствием, — сказал я, пытаясь улыбнуться. — А ты… как ты вообще тут оказался?

— Да всё, как обычно — командование приказало! Сам бы я ни за что в такую жопу не полез. Потому что холод не люблю! — пошутил Валуев, доставая из мешка банку консервов. — Вообще–то мы под Лугой были, это в Ленинградской области. Как раз из рейда по немецким тылам вернулись. Пять суток по болотам лазили, связь резали, офицеров отстреливали, склады жгли. И только отдохнуть собирались, как — бац! Новое задание: встретить под Смоленском Вадима Ерке, Игоря Глеймана и Виктора Артамонова. Я вас всех, видите ли, в лицо прекрасно знаю и смогу опознать при встрече. Правда, всего для вашей встречи три группы подготовили. Нас прошлой ночью прямо из–под Луги самолетом сюда забросили. Приземлились жёстко, в снег по пояс, но целы.

Он умолк, прислушиваясь. Я тоже замер. За дверцей почудился какой–то шум, затем послышался осторожный, но четкий стук — три быстрых, два медленных удара. Валуев кивнул и, шагнув к входу, отодвинул засов.

— Прошу входите, гости дорогие, — с привычной шутливостью пригласил Петя, — мы вас заждались.

Низкая дверь со скрипом отворилась, впустив в подвал струю морозного воздуха и двух человек. Первым появился сержант Госбезопасности Хуршед Альбиков. Его худощавая фигура в белом комбинезоне скользнула внутрь бесшумно, как призрак. На его руках «покоилась», словно младенец в люльке, замотанная грязным бинтом «мосинка» с оптическим прицелом. Смуглое, с тонкими азиатскими чертами лицо излучало привычное спокойствие, но в темных, раскосых глазах мелькнула тихая, но явная радость при виде меня.

— Игорек, живой! — Альбиков подошел, сдержанно улыбнулся и дружески хлопнул по плечу. — Давно не виделись!

— Привет, Хуршед! — я тоже был рад увидеть товарища. — Всего три месяца прошло! А кажется, что целая жизнь.

Следом за сержантом, сбивчиво дыша, ввалился Володя Кожин. Он тащил пулемет «МГ–34», со сложенными сошками, через его плечо были перекинуты ленты с патронами. Увидев меня Кожин улыбнулся широко, в отличие от сдержанного Альбикова, и усталость мгновенно слетела с его осунувшегося, бледного лица.