Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 39

— Не волнуйся, Володя, мы — сама осторожность! — Альбиков встал. Его движения были удивительно спокойными. — Если не вернемся на рассвете — уходите из этого подвала.

Хуршед и Петя проверили оружие, попрыгали, проверяясь на стук и бряк, и бесшумно выскользнули в темноту декабрьской ночи. Володя тяжело поднялся, подошел к двери, зачем–то прислушался, затем задвинул засов и подкинул щепок в наш «очаг».

Я сел, подтянул к себе новый трофей, снял с «МП–40» крышку ствольной коробки и начал методично, старательно счищать нагар, чтобы не повторилась история с его предшественником. Кожин занял место Альбикова у входа, прислонился спиной к стене и закрыл глаза, но по дрожащим векам было видно, что он не спит. До рассвета оставалось около четырех часов, и он должен был принести нам либо ответы, либо окончательную погибель.

Глава 17

18 декабря 1941 года

Утро

Время ожидания в ледяном подвале тянулось мучительно медленно. Мы с Володей договорились нести поочередную вахту — один дремлет на стопке досок у «очага», второй охраняет, прислонившись к стене у двери,вслушиваясь в мир за толстыми каменными стенами. Каждый резкий звук снаружи заставлял внутренне сжиматься, руки сами тянулись к оружию.

Костерок грел лишь в радиусе метра от себя, за пределами этого круга холод пробирался к телу даже через толстый слой войлока на валенках и тяжелый полушубок. Я, сидя у входа с автоматом на коленях, ежился, пытаясь сохранить остатки тепла, и думал о Пете и Хуршеде. Как они там? В лабиринте занесенных снегом улиц и дворов, с рыскающими вокруг нервными патрулями на мотоциклах и бронетранспортерах. Шансы вернуться казались призрачными. Мысль о том, что они уже могли лежать в каком–нибудь сугробе с пулей в голове, вызывала почти физическую боль.

Около семи утра я выглянул наружу — ночь отступала, уступая место хмурому, зимнему рассвету. Небо на востоке из черного превратилось в бледно–серое, с тонкой розовой полоской восходящего солнца. Вокруг железнодорожных путей было пустынно.

— Светает? — спросил Кожин, приоткрыв веки. Его лицо в полумгле казалось осунувшимся, землистым, тени под глазами легли глубокими фиолетовыми синяками. Он сел на «ложе» из досок и потер ладонью грудь, где красовался чудовищный синяк.

— Да, — кивнул я. — Знаешь, Володя, я всегда ненавидел раннее зимнее утро… Вроде бы только что закончилась ночь, а уже пора вылезать из теплой постели и топать на работу.

Кожин, после слов о работе, посмотрел на меня с удивлением, но промолчал. Тяжело поднявшись, он потянулся, скривившись от боли в ушибленных ребрах.

— Будем ждать еще или пойдем? — спросил Володя, и в его голосе послышалась неуверенность — он помнил приказ Альбикова уходить на рассвете, но не хотел в одиночку принимать это решение.

Я взвесил все в уме. Солнце скоро поднимется над горизонтом и видимость станет лучше, но уже сейчас достаточно светло и мы будем представлять отличные мишени для любого патруля. Так что не имеет значение когда именно мы отправимся в путь. Один хрен немцы после ночных перестрелок будут бдительными, злыми и начнут палить по любой движущейся цели.

— Еще час, — принял решение я. — До восьми. Если они не вернутся к восьми — уходим. Сидеть здесь днем — чистой воды самоубийство. Рано или поздно фрицы начнут прочесывать местность, прилегающую к «железке». У тебя есть идеи куда направиться?

— Идеи? — Кожин сел на ящик, и принялся методично перекладывать «улитки» к «МГ–34». Его движения были точными, неторопливыми, руки не дрожали. — Есть одна… — Володя на мгновение оторвался от патронов, уставившись в пространство, будто просматривая в уме карту. — Весь прошлый месяц, задолго до оккупации, я рыскал по городу, в поисках укрытий и мест для тайников. Проверял погреба, подвалы, коллекторы. Тогда же нашел тот бункер на Краснофлотской. Но сейчас до него не добраться. Однако есть одно подходящее местечко совсем рядом — в подвале разрушенного вокзала. Там просто лабиринт технических коридоров. Половина завалена после бомбежек, но часть подходит для кратковременного пребывания — там сыро, холодно, но безопасно. Можно пересидеть до наступления темноты.

— А потом? Ночью снова по дворам шнырять?

— Нет, как стемнеет, попробуем вернуться на Краснофлотскую. Если немцы не нашли вход в бункер, то это идеальное место, чтобы спрятаться надолго. Три выхода, запас тушенки, сухарей, медикаментов, патронов.

Я в сомнении поджал губы.

— Думаешь, фрицы его по следам на снегу не нашли? Они же должны носом землю рыть. Особенно после вчерашней истории.

Кожин пожал плечами, но в его глазах мелькнула уверенность в успехе.

— Входы очень хорошо замаскированы внутри сарайчиков. Что на берегу Днепра, что во дворе. В самом доме его вообще почти невозможно обнаружить. Ну, пройдут немцы по следам, зайдут внутрь и что дальше? Решат, что глупые русские хотели в сарае пару часов на морозе перекантоваться. Риск, конечно, есть. Но альтернатива — болтаться по городу как перекати–поле, пока нас не засекут и не прижмут к стенке.

Я не стал спорить. Это был, хоть и зыбкий, но все–таки вполне осмысленный план. Всяко лучше, чем полная импровизация. Мы снова замолчали, ожидая возвращения товарищей. Минуты ползли, каждая длиннее предыдущей. Чтобы немного отвлечься, я снова разобрал трофейный «МП–40», и тщательно, с помощью обрывка ткани и щепочки, выскоблил все следы порохового нагара из затворной группы и ствольной коробки. Механизм двигался плавно, без малейших заеданий. А Кожин, закончив перебирать боезапас к пулемету, принялся точить финку, проверяя остроту на ногте большого пальца, срезая тонкую стружку.

— Эх, ребята… — вдруг тихо, больше для себя, выдохнул Володя, глядя на кончик своего клинка. — Говорил же — не геройствуйте. Если с ними что–то случилось — я себе этого не прощу.

— Они сами сделали свой выбор, — сказал я его, собирая автомат. Щелчок возвратной пружины, встающей на место, прозвучал в каменном подвале четко и звонко, как выстрел. — Мы все здесь по собственной воле. И выкладываемся по полной, не жалея жизни. Ни своей, ни чужой. Потому что эта война за само существование нашего народа. Война с инфернальным злом. Проиграем — сгинем все до единого.

Кожин посмотрел на меня, моргнул, переваривая странное слово «инфернальное», но ничего не сказал.

Без четверти девять мы начали готовиться к походу. Проверили оружие, патроны, одежду. Встали у выхода. Решение было принято. Оставалось только действовать.

Но тут снаружи донесся негромкий стук в дверь, — три быстрых, два медленных удара.

Володя встрепенулся, глаза его расширились, в них вспыхнула надежда, тут же погашенная осторожностью. Он молниеносно отскочил за стопку досок, снял с предохранителя пулемет. Я же, наоборот, шагнул ближе к двери, хотя сердце колотилось где–то в горле — это могли быть и немцы, поймавшие наших товарищей и выпытавшие условный сигнал.

— Стой! — прошипел Кожин, прильнув к прицелу «МГ–34». — Не открывай!

— Не глупи, — ответил я, с приглушенным лязгом отодвигая тяжелый засов. Дверь распахнулась, впустив в подвал вихрь ледяного, колючего воздуха и серый, унылый свет зимнего утра.

Первым внутрь просочился Альбиков. Его комбинезон окончательно утратил первоначальную белизну — настолько густо он был перемазан кирпичной крошкой, известкой, и чем–то бурым, похожим на засохшую кровь. Смуглое лицо узбека оставалось невозмутимым, каменным, только в темных, раскосых глазах мелькнула радость при виде нас.

За ним, сгорбившись, чтобы вписаться в низкий проем, втиснулся Валуев. Он тащил на плече, словно тушу убитого зверя, человека в немецкой форме. Руки и ноги пленного были туго связаны ремнями у щиколоток и запястий, рот забит комком темной ткани. Петя аккуратно, но без лишних церемоний сбросил свою ношу на пол у потухшего «очага». Тело мягко шлепнулось на камни, раздался сдавленный стон.