Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 40

— Скучал без нас, пионер? — усмехнулся Валуев, снимая шапку–ушанку и вытирая пот со лба рукавом комбинезона. Он тяжело дышал, пар вырывался из его рта густыми, белыми клубами. Его широкое лицо было бледным от усталости, но глаза горели. — Простите, что задержались. Но мы вернулись с подарком.

— Вы его не сильно покалечили, говорить сможет? — утрированно брюзгливым тоном спросил я, чувствуя при виде друзей острое, почти болезненное облегчение. — Чего у него нога бинтом замотана?

— Не переживай, жить будет! Но, скорее всего, плохо и недолго, — сказал Альбиков, закрывая за собой дверь и снова погружая подвал в полумрак, нарушаемый лишь слабым светом от тлеющих в ведре угольков. Он подошел к пленному, потыкал его стволом своей винтовки и пояснил: — Нога прострелена выше колена, навылет, кость, кажется, не задета. Перевязали, как могли. Остальное цело.

Я подошел ближе, опустился на корточки, разглядывая «языка». Молодой парень, лет двадцати, с холеным лицом. Русые волосы, прямой, нос, надменный взгляд. На офицерской шинели — почему–то погоны оберфельдфебеля, да и сапоги, высокие и узкие, явно не солдатского образца.

Он лежал на боку, глядя на меня выпученными, полными чистой, неразбавленной ненависти глазами, и что–то беззвучно, но яростно бубнил сквозь тряпичный кляп.

— Какой интересный образец! — поднявшись, сказал я. — Его просто распирает от злости. Где вы такое «чудо» поймали?

Кожин, перестав тискать приклад пулемета, бросил в ведро горсть сухих щепок. Они вспыхнули почти мгновенно, по подвалу пошла волна тепла. Валуев присел на ящик рядом, сунув свои огромные ладони чуть ли не в само пламя.

— С патрулями ничего не вышло. Он, твари, маршруты меняли, и интервалы между заездами были хаотичные, непредсказуемые. Просидели в засаде до рассвета, замерзли как собаки. Решили уже сваливать, как вдруг по параллельной улице едет легкий грузовичок «Шкода». И зачем–то медленно сворачивает в наш квартал, будто что–то ищет. На дверце — всё тот же незнакомый тактический знак. Мы бросаемся за ним, а он, к нашей удаче, вскоре упирается в завал. И начинает сдавать назад.

— Все эти перемещения выглядели очень подозрительными, словно какая–то ловушка, — добавил Альбиков. — Я в кабину заглянул, а там всего двое — водитель и этот красавец рядом. Тогда мы решили рискнуть…

— Хуршед водителя с одного выстрела снял. Точно в голову пулю положил, — продолжил Петр. — А этот выскочил и побежал, отстреливаясь на ходу из «Вальтера». Я ему в бедро короткую очередь из «ППД» дал, он упал. Машину мы в ближайший двор загнали, ворота закрыли. В кузове — смех да и только: мебель. Кофейный столик красного дерева, два глубоких кресла, в рогожу завернутые. И ящик, забитый стружкой, а в нем фарфоровый сервиз на шесть персон, хрустальные бокалы. Видимо, какому–то очень большому начальнику на новую квартиру везли.

— Странно всё это, — задумчиво сказал я. — На подставу похоже.

— Мы тоже так подумали, — пожал могучими плечами Валуев. — Поэтому на обратном пути страховались, как могли, следы путали. И вроде бы чисто ушли. Ну что, Игорь, познакомишься поближе с господином оберфельдфебелем? Глянь, что он за птица!

С этими словами Петя протянул мне зольдбух. Я поднес книжку к слабому свету костерка. Пленника звали Фридрих Браун. Звание: оберфенрих. Часть: 10–я моторизованная дивизия. Ага, несоответствие с формой прояснилось: оберфенрих — выпускник офицерского училища, кандидат в офицеры, имеющий право носить офицерскую форму, но с унтер–офицерскими погонами, пока не получит звание лейтенанта.

— Ну, милый Фриц, — сказал я по–русски. — Пора познакомиться и поговорить по–взрослому.

Я наклонился и вытащил изо рта пленного кляп — им оказалась его же пропитанная слюной шерстяная перчатка. Браун сделал глубокий, судорожный вдох, набирая воздух в легкие, и заорал что было мочи:

— Alarm! Alarm! Hilfe, Kameraden!

Я легонько ударил ребром ладони прямо по окровавленной повязке на его бедре. Крик оборвался, трансформировавшись в какие–то булькающие звуки. Браун скривился, из глаз брызнули слезы, смешавшиеся с грязью на щеках. Он затих, тяжело и прерывисто дыша, глядя на меня уже не только с ненавистью, но и с ужасом. Боль — великий учитель.

— Здесь его все равно никто не услышит! — спокойно сказал Кожин.

— Что он орал? — с интересом спросил Альбиков.

— Тревогу объявлял, товарищей на подмогу звал, — перевел я, не отрывая взгляда от Брауна, и спросил по–немецки:

— Zu welchem Zweck ist deine Zehnte Motorisierte Infanterie–Division nach Smolensk beordert worden?

Браун посмотрел на меня с немым недоумением — его смутило мое идеальное берлинское произношение. Взгляд оберфенриха скользнул под расстегнутый полушубок, где виднелся мундир офицера Вермахта. Искаженное болью и грязью лицо пленника вдруг начало выражать презрение и отвращение. Он решил, что я — немец, предатель и перебежчик.

Через мгновение Браун буквально выплюнул в меня длинную тираду грязных ругательств:

— Hurensohn! Missgeburt! Verpiss dich! Fick dich ins Knie! Verräter!

— Halt die Fresse, Wichser! — на полном автомате ответил я и от души долбанул наглого немчика по ране.

Браун моментально заткнулся, ловя воздух перекошенным от боли ртом.

В подвале повисла напряженная, густая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием пленного и потрескиванием огня. Валуев и Альбиков, не понимая слов, но отлично считывая интонацию, универсальный язык ненависти, мрачно переглянулись. Кожин вопросительно поднял бровь, его пальцы постукивали по холодному металлу пулемета.

— Ну? Что он лопочет? — спросил Володя.

— Оскорбляет, — усмехнулся я. — Называет меня сыном шлюхи, уродом, посылает на хер. Чувствуется армейское воспитание.

— Воспитанный, значит, — с виду спокойно сказал Петя, но я видел, как нервно дернулся уголок его рта.

— Сейчас мы его перевоспитаем, — холодно ответил я, доставая из рукава нож.

При виде клинка Браун сжал губы в тонкую белую полоску, и отвернулся, всем видом показывая презрение. Я не стал торопиться. Медленно, с театральной демонстративностью поднес нож к лицу пленного, давая тому возможность рассмотреть каждую царапину на стали, бритвенно–острую кромку лезвия.

— Ты не понял ситуацию, Фриц, — заговорил я тихим, почти ласковым голосом, снова переходя на безупречный немецкий. — Мы получим от тебя информацию любым путем. Сначала я отрежу тебе нос. Аккуратно, у самого основания. Потом, по одному, начиная с мизинцев, пальцы на руках. Когда пальцы на руках закончатся — перейдем к ногам. А когда и пальцы на ногах закончатся… — я, неотрывно глядя ему в глаза, опустил клинок к паху. — Отрежем кое–что еще. То, что делает тебя мужчиной. Будет больно. Невыносимо больно. Ты будешь кричать, умолять, рыдать, просить нас о смерти. И всё равно расскажешь нам всё, что знаешь.

Я говорил спокойно, ровным тоном, с ледяной, нечеловеческой убедительностью хирурга, объясняющего ход операции. И это сработало в тысячу раз лучше любых других угроз. Браун побледнел, его щеки и лоб приобрели землисто–серый, восковой оттенок. Его глаза, еще минуту назад полные слепой ненависти, вдруг наполнились чистым, животным, первобытным страхом, тем самым, что стирает все идеалы и установки. Он увидел в моих глазах пустоту. Увидел, что я не блефую. Что для меня он — не человек, а просто источник информации, объект, и я без малейших угрызений совести, методично и беззлобно, превращу его в окровавленное, бесформенное месиво, если это будет нужно для дела. Его офицерская гордость, фанатичная преданность фюреру, идея расового превосходства — всё это испарилось, как утренний туман, перед угрозой мучительной смерти.

Я понял, что он сломался и повторил свой первый вопрос:

— Зачем твою десятую моторизованную дивизию ввели в Смоленск?

— Усиление… для гарнизона… — прохрипел Браун.

— А где вы дислоцировались до этого? — уточнил я.

— В Минске, — буркнул Браун. — Мы относились к резерву Группы Армий «Центр».