Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 63

— И что, будем сидеть, как мыши в западне, пока они нас не выкурят? — нервно спросил Кожин.

— Предлагаешь сделать вылазку? — хмыкнул Петя. — Пойти в атаку?

— Почему нет? — вспыхнул Владимир. — Все равно кончатся патроны. Уж лучше забрать с собой побольше этой нечисти.

— Не стоит, — вмешался Альбиков своим всегда тихим голосом. — Смерть должна быть осмысленной. Наша задача выполнена. Генералы убиты. Теперь надо просто… продержаться. Как можно дольше.

В этот момент снизу, с первого этажа, донесся громкий треск — кто–то грубо сдвинул входную дверь. Затем раздался топот нескольких пар сапог. Немцы вошли в дом.

Мы переглянулись. Без слов, синхронно, заняли позиции. Петя прижался к стене у самого верха лестницы, сжимая в руке «ТТ». Я встал напротив, с двумя пистолетами. Альбиков и Кожин остались у окон, Виктор присел у дальней стены, готовый поддержать огнем любую сторону.

— Hier! Frische Spuren im Schnee! — донеслось снизу. — Vorsicht! Sie könnten noch hier sein!

Послышались осторожные шаги по лестнице. Фрицы поднимались осторожно, проверяя каждую ступень. Я видел, как у Петра напряглись мышцы на шее, как его палец лег на спусковой крючок.

В проеме показалась каска. Затем плечи. Солдат с «Маузером–98к» наперевес замер, увидев Валуева. Выстрел Пети прозвучал громовым хлопком в замкнутом пространстве комнаты. Он попал немцу точно в лоб. С грохотом полетели вниз по ступеням каска и винтовка, тело фрица рухнуло на ступени и начало медленно сползать, но вдруг застряло, за что–то зацепившись, и загородило собой путь наверх. На первом этаже раздались крики ярости, затем началась беспорядочная стрельба. Пули выбивали из стен куски штукатурки, с сухим треском расщепляли балясины.

Мы не отвечали, сберегая патроны. И фрицы через минуту прекратили огонь. Но вместо пуль в проем лестницы влетела «колотушка».

— Граната! — заорал Петя и бросился в ближайшую комнату.

Я инстинктивно отпрыгнул назад, за дверной косяк. Раздался оглушительный в тесном помещении взрыв. Блеснула красно–оранжевая вспышка. По ушам долбануло спрессованным воздухом. Густое облако пыли и дыма заполнило все углы. Меня отшвырнуло к стене, я ударился плечом, ощутив приступ тошноты.

Когда зрение и слух начали возвращаться, я увидел, что лестничный марш частично обрушен. Деревянные ступени и перила превратились в щепки. Тело первого убитого немца исчезло. Но и путь для нового штурма был временно закрыт.

— Все живы? — прохрипел я, откашливаясь.

— Живой… — донеслось из комнаты, где укрылся Петя. Он выполз, весь в пыли, с рассеченной осколком щекой. — Суки… стараются…

— Я цел, — отозвался Альбиков, по–прежнему стоя у окна.

— Я тоже, — сказал Кожин, поправляя пулемет на подоконнике.

— Виктор? — обернулся я.

— Здесь я… — послышался слабый голос. Артамонов сидел, прислонившись к стене. Его левая рука была неестественно вывернута, из рукава сочилась кровь. — Кажется, осколок…

Мы перевязали его кое–как, разорвав на полоски подкладку моей немецкой шинели.

А немцы, убедившись, что граната не нанесла больших повреждений, применили другую тактику — открыли шквальный огонь по окнам со стороны площади. Пули градом забарабанили по стенам, выбивая остатки стекол, откалывая куски штукатурки и кирпича. Мы прижались к полу, укрываясь от «свистящей смерти».

— Игорь, — тихо позвал меня Альбиков, не отрывая взгляда от окна. — Смотри.

Я подполз к нему и осторожно выглянул наружу. Немцы на площади окончательно оправились. Они занимали уцелевшие укрытия, устанавливали пулеметы. К ним подтягивались новые подразделения. Их было много. Очень много. А напротив нашего особнячка собралась довольно большая группа — около роты.

— Готовят штурм, — констатировал Хуршед. — Сейчас пойдут со всех сторон.

Похоже, что наше везение кончилось — шансов не было. Вообще.

В этот момент я ощутил странное спокойствие. Страх куда–то ушел, оставив после себя лишь холодную пустоту и легкую, горькую грусть. Я сделал всё, что мог. Больше того — мы сделали невозможное. Мы убили двух высших немецких офицеров в самом сердце занятого ими города. Мы нанесли удар, который, возможно, изменит ход битвы за Москву. Да, мы умрем здесь, в этом небольшом смоленском доме. Но это будет достойная смерть.

— Ну что, пацаны, — сказал я, обводя взглядом товарищей. — Похоже, это наш последний бой. Для меня было честью сражаться плечом плечу с вами.

— Чего это тебя на пафос пробило, пионер? — усмехнулся Петя, но в его глазах не было насмешки. — Мне не стыдно помирать рядом с вами, парни.

— Давайте просто заберем с собой побольше этих тварей, — просто сказал Кожин, хлопнув по кожуху пулемета.

Альбиков молча кивнул. Виктор, бледный от потери крови, попытался улыбнуться.

И тут, сквозь грохот стрельбы пробился новый звук. Низкий, вибрирующий рокот мощных двигателей.

— Ребята… — прошептал я. — Вы слышите?

Все замерли, прислушиваясь. Гул нарастал, приближаясь со стороны улицы Ленина.

— Моторы… не немецкие, — сказал Петя, и в его голосе прозвучала безумная, сумасшедшая надежда. — Это… танковые дизели!

На площадь, снося остатки баррикады из мешков, ворвался, рассыпая фонтаны снега и земли, стремительный силуэт танка «Т–34», похожего в своем бело–сером пятнистом камуфляже на гигантского снежного барса. За первым танком почти сразу выкатился второй, а затем и третий.

Немцы, готовившиеся к штурму нашего дома, застыли в оцепенении, не в силах понять, откуда в самом центре оккупированного города появились советские танки. Первый «Т–34» выстрелил с ходу. Снаряд попал в зенитку «Flak 18/36». Орудие взлетело на воздух в огненном вихре из обломков и тел.

Танки, не снижая скорости, врезались в немецкие позиции, давя гусеницами пулеметные гнезда, и расстреливая в упор мечущихся солдат. Дизели яростно ревели, заглушая крики истребляемых немцев. Я стоял у окна, не в силах оторвать глаз от этой апокалиптической картины. Мои пальцы расслабленно разжались, пистолеты чуть не выпали из рук. По щеке медленно поползла горячая слеза. Потом вторая. Я не пытался их смахнуть. Я просто смотрел, и изнутри меня, обжигая горло, поднимался какой–то дикий, неконтролируемый, животный восторг, смешанный с невероятным, всепоглощающим облегчением.

— Наши… — хрипло прошептал Кожин, и его голос сорвался. — Боже ж ты мой… Наши…

Виктор пытался подняться, чтобы увидеть атаку наших танкистов. Альбиков молчал, но его рука, сжимавшая винтовку, дрожала. Петя стоял, широко расставив ноги, и смотрел на побоище, а на его суровом окровавленном лице играла чистая детская улыбка.

Разгром длился считанные минуты, но казалось, что время остановилось. К первым трем танкам присоединились новые силы — с улицы Ленина выскочили еще несколько «Т–34», а с них, прямо на ходу, начали спрыгивать десантники в белых маскировочных комбинезонах, с автоматами «ППШ» в руках. Они передвигались короткими перебежками, с криками «Ура!», расстреливая в упор короткими очередями ошеломленного противника, забрасывали гранатами укрытия.

Затем на площадь въехали несколько грузовиков «ЗиС–5» — те самые, ласково называемые солдатами «Захарами». Они резко затормозили, и из их кузовов, как горох, посыпались десятки новых бойцов в белых комбезах. Это была полноценная рота, с пулеметами «Максим» и минометами. Они развернулись цепью, довершая разгром деморализованного врага.

Бой стих так же быстро, как и начался. Уцелевшие немцы в панике разбегались по переулкам, бросая оружие. Танки, выпуская клубы сизого дыма из выхлопных труб, встали в центре площади, как грозные стражи. Десантники прочесывали территорию, добивая раненых фашистов, собирая трофеи.

Мы стояли у окон, охреневшие, не веря своим глазам. Это было чудо. Самое настоящее чудо — быстрый и кровавый разгром врага.

— Как… как они сюда прорвались? — наконец выдавил из себя Кожин.

— Немцы говорили, что русские танки утром пробили фронт южнее города, — вспомнил я слова молодого фельдфебеля.