Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 64

— И, видимо, добрались до Смоленска за несколько часов! — хрипло сказал Петя.

Один из танков, скрежеща гусеницами, подъехал и встал метрах в десяти от нашего особняка. На его броне виднелись глубокие царапины. Башенный люк со скрипом открылся. Из него показалась фигура в синем комбинезоне. Танкист снял шлемофон, вытер потный, закопченный лоб рукавом, и огляделся. Его взгляд, усталый, но острый, скользнул по разрушенному фасаду гостиницы «Москва», затем упал на выбитые окна нашего «последнего оплота».

И в этот момент время для меня остановилось окончательно. Я узнал это лицо. Узнал высокий лоб, характерный разрез глаз, крючковатый нос, коротко подстриженные седые волосы.

— Батюшки… — ахнул Петя. — Да это же…

— Полковник Глейман, — закончил за него Альбиков.

Петр Дмитриевич что–то крикнул своим пехотинцам, указывая рукой на наш дом. Несколько бойцов в белых комбинезонах, с автоматами наизготовку, осторожно двинулись к крыльцу.

— Ребята, не двигайтесь! — скомандовал Петя. — Они могут убить нас на месте! Ведь на нас немецкая форма!

— Не убьют, — сказал я.

Я не знал, откуда во мне эта уверенность. Но я чувствовал ее всем нутром. Я спустился по полуразрушенной лестнице, шагая через обломки, и вышел на крыльцо, подставив лицо колючему, морозному ветру, несущему запах гари, крови и солярки.

Десантники в белых комбинезонах, увидев меня, мгновенно вскинули «ППШ». Я медленно поднял руки вверх, показывая, что безоружен. Полковник Глейман, стоя в люке своего танка, внимательно посмотрел на меня и вдруг выражение его лица изменилось. Он что–то скомандовал своим бойцам, и те, медленно опустив оружие, отступили на несколько шагов, хотя и оставались настороже.

Затем полковник быстро, но без суеты, выбрался из башни на надгусеничную полку, а с нее спрыгнул на заснеженную землю. Его походка была твердой, уверенной, несмотря на усталость. Он остановился в двух шагах, еще раз окинул меня взглядом с головы до ног — поняв, как мне показалось, все пережитое мной за эти страшные дни в Смоленске.

Потом прадед шагнул вперед, обнял меня, прижал к себе и тихо сказал прямо в ухо:

— Привет, сынок. Давно не виделись. Какой счёт?

Глава 27

31 декабря 1941 года

День

Холодный, пронизывающий ветер гулял по московским улицам, срывая с карнизов домов иней и колючую снежную пыль, шурша обледеневшей бумагой висящих на стенах плакатов с изображением «Родины–Матери». День был ясным, светлым, солнечным — небо напоминало выцветшую синюю косынку. Воздух пах морозом, дымом тысяч печных труб и едва уловимым, но знакомым каждому жителю Москвы «образца зимы 1941 года» запахом — тревожной смесью гари, машинного масла и человеческой усталости.

Я стоял на тротуаре, вглядываясь в знакомый до боли фасад моего родного дома на улице Горького. Пятиэтажный, с массивными карнизами, высокими окнами и строгими линиями, построенный еще до революции. В моей прошлой жизни, в восьмидесятых–девяностых, он казался монументальным и вечным. Сейчас, в сорок первом, дом выглядел суровым, как военный форт. Окна нижних этажей заложены мешками с песком, на остальных — кресты из бумажных лент, кое–где вместо стекла — фанера.

Я ощущал странную раздвоенность, будто смотрел на ожившую архивную фотографию. Эти тяжелые дубовые двери главного подъезда я с усилием толкал, когда шел в школу или в булочную на углу. А там, на третьем этаже, окно слева… была… а, вернее, будет моя комната. В которой я прожил почти двадцать лет, с 1981 по 2001 годы, вплоть до ранней смерти отца. А в «этой жизни» мне до сегодняшнего дня так и не представилась возможность посетить «родовое гнездо» — и вот первая «встреча».

За спиной раздался сдержанный кашель и тихий стук промерзших подошв сапог по утоптанному снегу. Я обернулся и окинул взглядом догоняющую меня компанию — Валуева, Альбикова, Кожина и моего прадеда Петра Дмитриевича. Мы встретились в Кремле на церемонии награждения два часа назад и после ее завершения решили по русскому обычаю «обмыть» ордена.

Меня наградили орденом «Красного Знамени». Уже вторым — первый я получил за участие в боевых действиях в сентябре на правом берегу Днепра, а двумя месяцами ранее мне вручили орден «Красной звезды» — за бои в июне 1941 года на Западной Украине возле города Острог.

Валуев и полковник Глейман тоже получили ордена «Красного знамени». Все остальные участники операции — ордена «Красной звезды». Кроме того моему прадеду по совокупности заслуг (прорыв фронта, освобождение Смоленска) присвоили очередное воинское звание — генерал–майора — на его черных петлицах сейчас сверкали две звездочки.

Мне казалось, что наш беспримерный успех вполне достоин награждения медалью «Золотая звезда» и звания «Герой Советского Союза», но идет сорок первый год — командование довольно скупо на награды. Ликвидация фон Бока и Гудериана получила широкое освещение в прессе (в том числе и в прессе союзников — США и Великобритании), поскольку это был первый достоверный случай физического устранения высших офицеров Вермахта. Но про личности непосредственных исполнителей в газетах традиционно не писали. К тому же способ убийства генералов при помощи взрывного устройства — по сути террористический. Командование сочло, что «Не комильфо» пиарить такое на весь мир. Официально заслугу уничтожения генералов приписали Красной Армии — без упоминания конкретных бойцов, а всей танковой дивизии полковника Глеймана.

В советских газетах написали так:

«В результате проведенной соединением полковника Г. операции, при поддержке группы Осназа НКВД, уничтожены высшие чины фашисткой Германии — командующий группой армий „Центр“ фельдмаршал Федор фон Бок и командир 1–й танковой армии генерал–полковник Гейнц Гудериан».

Из–за этих обстоятельств награждение хоть и прошло в Кремле, а награды вручал сам «Всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин, но церемония прошла довольно кулуарно, без присутствия общественности и корреспондентов. Пригласили только уцелевших участников событий — нас пятерых. Остальные лежали по госпиталям — капитан Мишанин получил тяжелое ранение, осколок в легкое, началось заражение крови. Врачи говорили, что шансов у него мало. Снайперы Славик Вихров и Толик Звягинцев словили по паре пуль в руки и ноги, но ребята молодые, здоровые — оклемаются. Сержант Сомов, к сожалению, погиб. Его нашли у разбитого пулемета, а вокруг — гора немецких трупов. Витя Артамонов отделался легче всех — уже потихоньку вставал с больничной койки и ковылял по коридорам, держась за стеночку.

— Чего застыл столбом, пионер? — спросил Петя Валуев. — Ты словно приведение увидел!

— Просто вспоминаю, — тихо ответил я. — Давно не был дома. Кажется, что сто лет прошло.

— Получается, что ты не был дома с самого начала июня, с момента отъезда на летние каникулы в мой полк, — быстро подсчитав дни, сказал Петр Дмитриевич. — Полгода прошло…

Он был прав. Ну, почти… Прошло шесть месяцев с того июньского утра четвертого дня войны, когда мое сознание перенеслось в тело шестнадцатилетнего паренька, лежащего на откосе железной дороги где–то под Ровно, возле горящего эшелона, прямо под бомбами немецких «стервятников». А ощущение — будто прожил целую жизнь.

Первые уничтоженные собственными руками оккупанты, массовое убийство немецкими танкистами беззащитных раненых детей, прорыв из вражеского окружения, поступление в Школу особого назначения («Сотку»), командировка в тыл противника на правом берегу Днепра для поиска прадеда, тяжелое ранение в печень, госпиталь, новая командировка в Смоленск, смерть прабабушки, взрыв в гостинице «Москва»… События этих шести месяцев мелькнули перед глазами, как кадры из чёрно–белого, но невероятно четкого и жестокого кино.

— Ну, парни, заходим, не стесняемся! — пригласил Пётр Дмитриевич, бросая окурок в снег. — Не на улице же награды обмывать.

Мы вошли в подъезд. Знакомый «запах детства» — старого дерева, пыли и еще чего–то неуловимого ударил в ноздри. Лестница с мраморными ступеньками и литыми чугунными балясинами, широкие дубовые перила, по которым когда–то так прикольно было съезжать… Все то же, но другое. Чище, новее, но и казённее. На стенах нет нацарапанных гвоздем надписей и дурацких рисунков, оставленных подростками, да и цвет краски другой — темно–зеленый вместо светло–синего.