Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей - Страница 65

Наша квартира была на третьем этаже. Дверь с номером «10». Прадед достал из кармана ключ — тяжелый, бронзовый — в «моё» время замок поменяли и ключ был тонким, «английским». Едва слышно скрипнув петлями, высокая толстая дверь распахнулась, за ней клубилась пыльная мгла. Петр Дмитриевич посторонился, пропуская меня вперед.

Я вошел и машинально протянул руку к выключателю — он оказался на привычном месте. Под потолком вспыхнула слабенькая двадцативаттная лампочка под абажуром из мутного стекла.

На стене узкой, но вытянутой прихожей — старая, знакомая мне когда–то до мельчайших трещин, а сейчас почти новая вешалка из темного полированного дерева. На ней висел светло–бежевый гражданский плащ прадеда и женское демисезонное пальто с каракулевым воротником, серое, элегантное. Рука сама потянулась, коснулась мягкого, холодного меха. Это было ее пальто. Надежды Васильевны. Моей прабабушки. Той, чьё окоченевшее тело мы с Петром Дмитриевичем подобрали во дворе штаба абвергруппы «Валли–3» после освобождения Смоленска. Я сжал зубы, заставив себя отвести руку.

— Проходи, сынок, не загораживай проход, — сказал прадед, мягко подталкивая меня в спину. — Стоишь, как на вахте. Ты дома, Игоряша, расслабься уже.

Он не догадывался, что для меня эта квартира одновременно родной дом и чужое место, словно сломанная машина времени, где каждый сантиметр полон призраков будущего.

Я снял ремень, сбросил шинель и шапку, привычным жестом повесил их на вешалку. Боевые товарищи последовали моему примеру. В узкой прихожей стало шумно от топота сапог, звона пряжек, приглушенных голосов. Я прошел дальше, в гостиную.

Большая, около тридцати «квадратов», комната с высоким потолком, два высоких окна, выходящие на улицу Горького, но без пластиковых стеклопакетов — массивные деревянные рамы, наглухо задраенные и заклеенные крест–накрест бумажными лентами. Яркие солнечные лучи, преломляясь в узорах инея на стеклах, заливали комнату теплым светом. У стены справа — возвышался монументальный диван. Не тот, «чешский», с продавленными поролоновыми подушками, обтянутый серой рогожкой, на котором я буду играть в «Нинтендо», а солидный, жесткий, обтянутый темно–зеленым репсом. У окна — то самое кресло–качалка, в котором через сорок лет будет любить дремать после воскресного обеда мой отец, Петр Игоревич, «одним глазком» посматривая по телевизору какую–нибудь дурацкую передачу. Ковер на полу — тоже «старый знакомый», только не потрепанный, с вытертым до дыр узором, а яркий, с сочными, восточными красками, с изображением каких–то сказочных птиц среди завитков.

На стене — не портрет бородатого Хэмингуэя в свитере с высоким «горлом», а большая, в тяжелой золоченой раме, картина — репродукция «Корабельной рощи» Шишкина. У каждой эпохи своя мода на искусство…

В изящном, светлом серванте, выполненном в стиле «арт–нуво», с резными колонками и стеклянными дверцами витрин, стояли знакомые мне с детства «безделушки», которые тогда казались старомодным хламом, а сейчас сияли новизной и были материальным символом мирной, благополучной, навсегда ушедшей довоенной жизни. Фарфоровые статуэтки: изящная балерина в пачке, замершая в арабеске и рядом — медвежонок с бочонком меда, наивный и трогательный. Набор хрустальных стопок с золотой каемкой — «горьковские». Хрустальная ваза для конфет, отражающая бледный зимний свет сотнями граней.

И фотография в деревянной рамке — молодая женщина с гладко зачесанными светло–русыми волосами, с ясными, очень добрыми и умными глазами, с легкой, застенчивой улыбкой на губах — Надежда Васильевна. Снимок был сделан до войны, в мирное время — именно его я видел потом в семейном альбоме. Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Я отвернулся, сжав кулаки, чувствуя, как по щекам, вопреки всей моей воле, катятся горячие слезы. Я быстро смахнул их рукавом гимнастерки.

— Куда продукты сгружать, хозяин? — голос Валуева вывел меня из оцепенения.

— Давайте на стол, парни! — скомандовал Петр Дмитриевич.

Прадед, последним снявший шинель и новенькую генеральскую папаху, сияя орденами на коверкотовой гимнастерке, жестом показал направление.

— Просторно у вас, товарищ генерал, — заметил Владимир Кожин, ставя сетки с провизией на стол. — У нас в коммуналке на семерых одна такая комната была.

— Это служебное жилье, — пояснил Пётр Дмитриевич, доставая из кармана галифе пачку «Казбека» и прикуривая. — Выделили, когда я в Академию Генштаба учиться поступил. Тогда, четыре года назад, очень много больших и хороших квартир освободилось. Наденьке… — он сделал глубокую затяжку, выпуская дым, — здесь очень нравилось.

Наступило недолгое, тягучее молчание. Парни вспомнили заснеженное кладбище на окраине Смоленска, где в братских могилах похоронили жертв недолгой фашисткой оккупации города, в том числе замученных насмерть в подвалах штаба «Валли–3». Я увидел, как сжались губы у Кожина, как потухла искорка в глазах у Пети. Альбиков просто опустил взгляд, разглядывая узор на ковре.

— Так, хватит киснуть, — первым опомнился генерал. — Мы собрались не для того, чтобы грустить. Разворачивай кульки, Володя. Игорь, ты как хозяин, доставай посуду, накрывай на стол.

Мы засуетились. Я полез в сервант за тарелками и рюмками — они стояли на привычных местах. Петя и Владимир тем временем извлекали из «авосек» настоящие сокровища, добытые по пути из Кремля в «Гастрономе №1», бывшем «Елисеевском» магазине: поллитровую бутылку армянского коньяка «Юбилейный», две бутылки водки «Московской особой», три бутылки яблочного ситро, и закуски: палку копченой колбасы, брусок желтого сыра, завернутый в пергамент, две буханки темного ржаного хлеба, две банки свиной тушенки и плоскую банку сардин в масле.

Я не удержался и отломил от буханки одуряюще пахнущую корочку.

— Это мы удачно зашли. Не знал, что коммерческие магазины еще работают, — с ухмылкой сказал Валуев, ловко нарезая колбасу аккуратными ломтиками. — Цены, конечно, такие, что глаза на лоб лезут. Но ради такого случая… Не каждый же день ордена в Кремле получаем. Да еще и в компании самого генерала.

Он бросил почтительный, но без подобострастия взгляд на Петра Дмитриевича. Тот, стоял у окна и курил, добродушно улыбаясь.

— Я такой же солдат, как и ты, Петр. И комдивом стал не по блату, а потому что из прежних комдивов мало кто уцелел.

Голос генерала звучал устало, но твердо. Я с гордостью посмотрел на своего прадеда. Высокий, с прямой спиной, с проседью в темных волосах и умными глазами. Лицо — с резкими, волевыми чертами, крючковатый нос, твердый подбородок. Настоящий командир старой закалки, прошедший через горнило Гражданской и принявший на себя первый, самый страшный удар этой войны. Он казался высеченным из гранита. И только я знал, что какое–то чудо спасло его от смерти — в «реальной истории» он сгинул «без вести» под Уманью в августе сорок первого года.

Стол накрыли скромно, но по–праздничному. Колбаса и сыр аккуратными горками лежали на тарелках, сардины и тушенку так и оставили в банках, хлеб нарезали толстыми ломтями. В центре установили бутылки. Мы расселись: Пётр Дмитриевич во главе стола, я — слева от него, Валуев — напротив меня, Кожин и Альбиков — по правую руку генерала.

— Ну что, — начал Пётр Дмитриевич, разливая «Юбилейный» по рюмкам. — Первый тост — за здоровье Верховного Главнокомандующего, товарища Сталина!

Мы звонко чокнулись и выпили залпом. Теплая волна коньяка разлилась по телу, слегка растопив мой внутренний «лёд». Я вспомнил, как вчера вечером, лежа на узкой кровати в общежитии «Сотки», слушал предновогоднее обращение Сталина. Голос с мягким грузинским акцентом лился из черной тарелки репродуктора, и в нем чувствовалась несгибаемая воля и вера в успех.

'Товарищи, за нашими плечами мрачный и тяжелый 1941 год. Военная машина немецких фашистов прокатилась по нашим полям и городам. Даже сейчас, в эти предпраздничные дни, идут тяжелейшие бои у Смоленска, под Киевом, под Одессой, на Лужском рубеже. Но нам удалось то, что не смогла ни одна из стран Европы, послушно вручившая гитлеровцам ключи от своей столицы. Мы заставили немцев остановиться. И вскоре заставим их пятиться. А потом и бежать!