Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ) - Гросов Виктор - Страница 1

Annotation

Умереть в 65 лет, будучи лучшим ювелиром-экспертом...

Очнуться в теле 17-летнего подмастерья?

Судьба любит злые шутки. Мой разум — это энциклопедия технологий XXI века, а руки помнят работу с микронами. Вокруг меня — мир примитивных инструментов и грубых методов. Для меня — море безграничных возможностей.

Но, оказывается, не все так просто...

Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Ювелиръ. 1809. Полигон

Глава 1

Шум толпы давил. Оттесненный к стене, я наблюдал, как мимо, шурша дорогими шелками и позвякивая шпорами, плывет поток избранных.

Потеряв ко мне интерес, «штатский» переключился на изучение лепнины, всем видом демонстрируя: миссия выполнена, объект нейтрализован.

Злость поднималась изнутри. Злился я на собственную наивность. Решил, что имя и деньги служат универсальным пропуском в закрытый клуб. Главное правило девятнадцатого века вылетело из головы: здесь правят бал не векселя, а связи. Отсутствие в списке равносильно небытию.

Пальцы сжали голову саламандры на трости. Развернуться и уйти? Вернуться в карету?

— В чем задержка, господа?

Голос звучал негромко, однако звенящая в нем властность заставила офицера охраны мгновенно вытянуться в струну.

Сверху, с площадки Иорданской лестницы, на нас взирал Дмитрий Львович Нарышкин. Камер-фурьер собственной персоной. Человек, отвечающий за каждый вздох Двора, спускался вниз. Золотое шитье его парадного мундира соперничало блеском с дворцовыми люстрами.

Несмотря на лоск, Нарышкин выглядел измотанным. Организация пасхальных торжеств — логистический ад, любая заминка воспринимается как оскорбление. Взгляд вельможи, скользнув по очереди, по мне и по офицеру, замер на «человеке в штатском».

— Ваше превосходительство! — отрапортовал поручик. — Проверка приглашенных… Возникла накладка с одним гостем. Имя отсутствует в основном реестре.

Взгляд вельможи уперся в меня. Секунду в его глазах читалась пустота — слишком много лиц промелькнуло перед ним за утро, — но затем на лице промелькнуло узнавание.

— Мастер Саламандра? — бровь камер-фурьера изумленно поползла вверх. — Помилуйте, я полагал, вы уже заняли место в храме. Императрица-мать изволила интересоваться вашим присутствием.

Слова меняли расклад сил. Агент у колонны едва заметно напрягся. Одно дело — отфутболить безродного ювелира, и совсем другое — задержать протеже вдовствующей императрицы. Ситуация трансформировалась из служебного рвения в политический скандал.

— К сожалению, мое имя испарилось из списков, — ответил я. — Этот господин, — кивок в сторону агента, — утверждает, что мне прохода нет.

Нарышкин перевел внимание на агента. В его взгляде явно читалась брезгливость аристократа, вынужденного соприкасаться с грязью тайного сыска.

— Вы берете на себя смелость править списки, утвержденные мною?

Агент молчал. Профессиональное чутье подсказывало, что конфликтовать с Нарышкиным на парадной лестнице — верх идиотизма.

Ответа не последовало. Короткий поклон — и тень в сером сюртуке отступила за колонну, растворяясь в толпе, словно ее и не было.

Нарышкин, проигнорировав исчезновение «штатского», повернулся к офицеру.

— Пропустить. С этим бардаком я разберусь позднее.

Поручик, с явным облегчением выдохнув, распахнул проход.

— Прошу вас, сударь.

Миновав кордон, я еле сдержал вздох облегчения. Первый раунд за мной. Впрочем, обольщаться не стоило: это была разведка боем.

— Идемте, мастер, — бросил Нарышкин, уже начиная подъем. — Государь скоро выйдет.

Широкие мраморные ступени Иорданской лестницы плыли под ногами, унося нас в поток золота, бархата и бриллиантов. Спину жгли любопытные взгляды. Периметр прорван. Я внутри.

Держа спину неестественно прямой, я поднимался наверх. Победа с привкусом тревоги. На этом празднике жизни я оставался инородным телом.

Анфилада парадных залов встретила нас блеском зеркал, сиянием паркета и бесконечными шеренгами гвардейцев. Воздух, настоянный на ароматах духов, пудры и воска, кружил голову.

— Сюда, — Нарышкин указал на высокие двери, из-за которых доносилось хоровое пение. — Большая церковь. Правый неф, сектор для поставщика двора и художников. И ради Бога, соблюдайте протокол.

Камер-фурьер растворился в толпе придворных, спеша к своим обязанностям, оставив меня одного перед входом в святая святых.

Глубокий вдох. Шаг вперед. Знать бы еще о каком протоколе речь.

Удар по глазам нанесло агрессивное, дрожащее марево тысяч свечей. Паникадила, свисающие с потолка гроздьями золотого винограда, лес подсвечников и огни в руках певчих превращали пространство в океан расплавленного воска. Казалось, кислород здесь выгорел еще час назад.

Однако главным испытанием стала температура.

Контраст с набережной, где еще было прохладно, сбивал с ног: внутри царили душные тропики. Спертый воздух, кажется, можно было нарезать ломтями. Дышать приходилось с натугой. Даже самую знатную плоть, упакованную в шерстяные мундиры и тугие корсеты, эта парилка не щадила. Густая смесь ароматов забивала ноздри, подкатывая дурнотой.

Протиснувшись в правый неф, отведенный, по словам Нарышкина, для «поставщиков и художников», я занял позицию. Вокруг уже собралась публика: купцы первой гильдии с окладистыми бородами, известные художники в скромных фраках, архитекторы. Зрители в галерке, допущенные наблюдать за спектаклем, но не выходить на сцену.

В центре храма, под главным куполом, застыла в парадном строю элита. Генералы, дамы в платьях. Железная дисциплина александровского двора превратила их в статуи. Молитвенная сосредоточенность больше напоминала строевую стойку перед смотром.

Найдя небольшую нишу за колонной, дающую хороший сектор обзора на алтарь, я прислонился спиной к прохладному мрамору. Стоять предстояло долго.

Под сводами грянул хор.

Звуковая волна ударила в грудь. Придворная певческая капелла транслировала мощь Империи. Голоса взлетали под купол, рассыпались серебряной шрапнелью и снова сливались в единый монолит. Басы заставляли вибрировать пол, а дисканты мальчишек сверлили перепонки, на секунду заставляя забыть о духоте. Звук давил, восхищал и внушал трепет на уровне инстинктов.

Толпа качнулась, по рядам прошел разряд шепота.

Из Царских врат вышел Император Александр I. В белом мундире Кавалергардского полка, он выглядел высокой белой свечой — знаменитый «ангел». Но реальность безжалостна к мифам.

Передо мной стоял смертельно уставший человек. Тени под глазами проступали даже сквозь слой пудры, а в уголках губ застыла горькая складка. Взгляд императора был расфокусирован, направлен поверх голов, в пустоту. Он работал.

Фланги прикрывали две императрицы. Мария Федоровна, вдовствующая, — величественная скала в тяжелой парче и кокошнике, усыпанном каменьями. И супруга императора Елизавета Алексеевна — хрупкая, бледная, почти прозрачная.

Литургия катилась своим чередом. Дьяконы читали Евангелие, кадила взлетали, насыщая воздух сизым дымом. Ноги налились свинцом, спина одеревенела. В соседнем ряду фрейлина пошатнулась, и кавалер ловко подхватил ее под локоть.

Я ждал кульминации, ради которой штурмовал дворцовые кордоны. Момента дарения.

Наконец хор стих. Тишину нарушал треск свечей и шарканье сотен ног.

По знаку протодиакона служки начали гасить огни в паникадилах. Свет мерк, полумрак сгущался. Остались только лампады у икон да свечи в руках духовенства. Сцена была готова. Контраст обеспечен.