Ювелиръ. 1809. Полигон (СИ) - Гросов Виктор - Страница 2

Из алтаря вышел митрополит Амвросий. Следом дьяконы вынесли носилки, укрытые золотой парчой. На них покоился мой «Небесный Иерусалим».

Складень был закрыт. Сапфировые створки тускло поблескивали золотой оправой.

Процессия остановилась перед Императором. Носилки опустили на специальный столик. Амвросий поклонился Александру. Слов не было слышно, но смысл ритуала считывался без перевода: Церковь подносит дар Помазаннику.

Пальцы до боли впились в трость. Время.

Один из дьяконов тенью скользнул за спинку складня. В его руках теплилась тонкая восковая свеча. Аккуратным движением, он вставил ее в скрытый держатель на задней части корпуса.

Источник питания подключен. Осталось поднять занавес.

Рука Митрополита коснулась скрытого рычага.

Механический щелчок. Створки дрогнули и плавно, по рельсам, пошли в стороны, открывая доступ фотонам. Свет свечи, установленной с тыла, прошел и ударил в перламутровую пластину. Оптика сработала безупречно: материал рассеял луч, заставив светиться саму кристаллическую решетку.

Из темноты сапфировых глубин, из золотой рамы вырвалось мягкое, мощное сияние.

Золотисто-белое, теплое, живое. Внутри складня словно прорубили окно в иное измерение. Лик Христа, вырезанный на перламутре, вспыхнул. Благодаря игре света и тени, проходящего сквозь разную толщину резьбы, изображение обрело почти голографический объем. Оно отделилось от фона и повисло в воздухе. «Сошествие во ад». Свет побеждал тьму буквально.

По толпе прошел единый, общий вздох. В полумраке церкви это выглядело чудом. Знамением.

Александр, стоявший в двух шагах, отшатнулся. Широко открытые глаза императора впились в сияющий лик, отражая смесь мистического ужаса и восторга.

Рука монарха медленно поднялась для крестного знамения.

Лицо митрополита, оценившего реакцию, просветлело — риск оправдался. Склонившись к уху Государя, он прошептал несколько слов.

Александр с усилием оторвал взгляд от складня и повернул голову. Его глаза начали сканировать толпу. Сначала — по рядам генералитета, затем — дальше, вглубь нефа.

Едва заметное движение головы митрополита указало вектор.

Взгляд Императора нашел меня. Стоя в тени колонны, я ощутил этот контакт физически.

Он узнал меня в этом сумраке. Я буквально читал в его лице немой вопрос, сплавленный с благодарностью. Александр смотрел на меня несколько секунд — вечность по протокольным меркам. А затем чуть заметно — коротко, сдержанно, одними глазами — кивнул.

Триумф. Весь двор, проследив траекторию царского взгляда, зафиксировал: Саламандра здесь. И его работа принята на высшем уровне.

Склонив голову в глубоком поклоне, я выдохнул. Сделано. Я вписал себя в историю этого дня.

Литургия отгремела долгим, торжествующим «Христос Воскресе!», многократно отразившимся от золота и мрамора. Строгие ряды придворных, дрогнув, смешались, превращаясь из монолита в пеструю массу. Стартовал ритуал христосования — единственный момент в году, когда этикет допускал физический контакт подданных с монархом.

Александр, не теряя величественной осанки, троекратно лобызал генералов, статс-дам и сановников. Изматывающая повинность, однако император исполнял ее с грацией автомата. Встраиваться в очередь за монаршей слюной я не стал: безмолвный жест, брошенный мне через головы сотен людей, котировался намного выше.

Лавируя между необъятными дамскими шлейфами и торчащими эфесами, я двинулся к выходу. Людской поток выносил меня из душного храма в прохладу парадных залов. Вокруг голоса перемалывали проповедь, наряды императриц и, разумеется, чудо со складнем. Из общего шума выхватывались обрывки фраз: «…свет из камня…», «…ангельское сияние…», «…кто мастер?». Моя фамилия звучала все чаще, обрастая легендами прямо на ходу: кто-то уже авторитетно шептал, что камни привезены с горы Фавор, а механизм освящен на Гробе Господнем.

Деликатное касание локтя заставило притормозить. Обернувшись, я наткнулся на умный, цепкий взгляд молодого иеромонаха — секретаря Митрополита. Еще недавно, во время визита в Лавру, этот юноша буравил меня глазами, словно инквизитор еретика, притащившего бесовскую машину. Теперь же во взоре читалось почтительное внимание.

— Мастер Григорий? — Иеромонах поклонился, прижав руку к груди. — Владыка просит уделить ему минуту.

Жест в сторону боковой галереи, где толпа была пореже, указывал цель. Там, в окружении черной свиты, возвышался Митрополит Амвросий.

Неужели передумали? Решили, что чудо вышло слишком… технологичным, а оптика оскорбляет веру? Тем не менее, стоило приблизиться, как свита расступилась, образуя коридор к иерарху. Амвросий выглядел утомленным — тяжелая митра и парчовое облачение давили на плечи старика, — зато глаза светились.

Мы обменялись традиционным пасхальным приветствием. Голос владыки звучал приглушенно.

— Подойдите ближе, — попросил он.

Сделав шаг, я встретил внимательный взгляд Митрополита, словно он видел меня впервые. Исчезли настороженность и высокомерие, царившие в Лавре. Передо мной стоял пастырь, разглядевший в моих руках инструмент Провидения.

— Ты угодил Богу и Помазаннику, мастер, — прошелестел он, чтобы не уловили лишние уши. — Твой талант… убедителен. Я наблюдал за Государем. Он был тронут до глубины души. В наше время, когда умы смущены вольтерянством и безверием, подобное знамение дорогого стоит. Ты дал нам оружие, Григорий. Оружие света, разгоняющего тьму сомнений.

— Я всего лишь огранил камень и направил луч, владыка, — ответил я, стараясь пригасить торжество в голосе. — Свет был не мой.

Амвросий едва заметно улыбнулся в седую бороду. Ответ пришелся по вкусу: смирение мастера — лучшая оправа для его гордыни.

— Скромность украшает, — кивнул он. — Однако не стоит зарывать талант в землю. Лавра нуждается в таких людях.

Даже так? Неожиданно.

Старик перебрал четки, будто взвешивая следующие слова.

— Знаешь, мастер… Я давно присматриваюсь к Троицкому собору. Главный храм нашей обители величественен, спору нет. И все же… он темен. Старые паникадила тусклы, копоть от свечей оседает на росписях, а лучи не достигают купола. Во время вечерней службы прихожане стоят в полумраке, и души их дремлют.

Я приподнял брови, не понимая к чему он клонит.

— Нам требуется нечто иное. Не банальная замена люстр. Нам нужно… прозрение. Что-то, наполняющая храм сиянием, достойным славы Господней. Чтобы свет этот лился сверху, как благодать, оставаясь чистым. Чтобы он вел прихожанина к алтарю.

Суть предложения становилась понятнее. Церковь, оценив мощь технологий, решила взять их на вооружение. Им требовалось освещение, более того, им нужна была режиссура богослужения. Мистерия, усиленная ювелирной мыслью.

— До меня дошли слухи, ты умеешь управлять светом, как пастух стадом, — продолжил Митрополит. — Ты заставил его выйти из камня. Сможешь ли ты заставить его подняться к небесам? Создать подсвечники или лампады, возжигающиеся сами в нужный момент литургии? Или поворачивающиеся вслед за движением солнца, ловя каждый луч, словно подсолнухи?

А вот это, конечно сложно. Заказ на полную реконструкцию освещения главного собора Лавры. Задача масштабная. Механика, оптика, химия горения — здесь есть где развернуться. Система зеркал в барабане купола? Масляные лампы с автоматической подачей топлива? Фитили с пропиткой, вспыхивающие от искры? И все это по лекалам ювелирного дела?

— Задача непростая, владыка, — ответил я. — Но решаемая. Если Церковь благословит дерзновение ума…

— Церковь благословляет то, что служит вере, — отрезал Амвросий. — Ждем вас в Лавре после праздников. Отец казначей откроет двери ризницы и покажет храм. Изучите, подумайте. Мы ждем предложений.

Широкое крестное знамение завершило аудиенцию.

— Ступайте с миром, мастер Саламандра. И пусть ваш огонь горит во славу Божию.

Приложившись к пахнущей ладаном руке, я отступил, кожей чувствуя завистливые взгляды придворных. Долгая беседа с Митрополитом в такой день — знак особого фавора, который в Петербурге ценится на вес золота.