Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 114

Интеллигенция — хранительница исторической памяти о взлете русской культуры в результате послепетровских контактов с Западом. Она стала активным проводником идеи возобновления плодотворной кооперации с Западом как лидером интеллектуального и экономического прогресса. Отвечая на вопрос, какое место должна занимать Россия в открывшемся цивилизационном многообразии мира, российская интеллигенция безоговорочно указывала, что ключи от будущего России находятся на Западе, в Европе, нашем общем доме, откуда в Россию пришли культура, письменность, наука, важнейшие идеи. Начиная с Петра I страна развивается, воспринимая этот опыт.

Основные черты русской советской интеллигенции сложились под воздействием двух обстоятельств — внешнего и внутреннего.

Внешним было давление государственного пресса в период насильственной модернизации, жестокой внутренней регламентации и ГУЛАГа. Это обстоятельство предопределило органический антикоммунизм интеллигенции, ушедшей в подполье; как метафорическое, так и буквальное продолжение исконных традиций недоверия к властям, борьбы с ними, закрепление психологии подполья.

Десятки лет молчания в 20—70-е гг., отсутствие шансов на допуск к национальной политической сцене, ограничение пользования печатным станком, фактическое неучастие в определении судьбы народа привели русскую интеллигенцию (как прежде ее предшественников в царской России) к неприятию тупого государственного насилия, партократии, неприятию коммунизма и борьбе с ним. Однако когда ослабли запреты, гнев интеллигенции обрушился не на истовых коммунистов, так как ненависть к амебообразным коммунистам 80-х гг. была бесполезна.

Драмой поколения российской интеллигенции 80-х гг. стало то, что ее гнев обрушился на главное самооправдание однопартийной диктатуры — патриотизм.

Внутреннее обстоятельство проистекало из черт мученичества, чувства обиды из-за нереализации таланта, нежелания вести серое существование. Беспросветность вела к ожиданию шанса, случая, которым следовало воспользоваться в полной мере. Это дало новую черту прежде стоически настроенной интеллигенции — готовность к авантюре (оборотная сторона страха прозябания).

Мотивы интеллигенции

Характер нашего времени определили три императива, владевшие думами интеллигенции. Она начала в толстых журналах дискуссию, итогом которой должен был стать новый курс.

Первый императив — как можно скорее уйти от государственного контроля, преодолеть гравитацию партийного магнитного поля, достичь точки необратимости, когда будет невозможен сталинский черный террор, заплатив любую цену за более гуманный общественный порядок.

Ожидания интеллигенции были довольно пессимистичны, так как на протяжении жизни одного поколения осуществлялась уже третья попытка изменения общественного порядка. Первую «оттепель», начавшуюся после смерти Сталина, заморозили подавление восстания в Венгрии в 1956 г., всевластие и малообразованность хрущевской номенклатуры — сталинских выдвиженцев, которые в каждом слове видели происки чуждой идеологии. Вторую («оттепель» середины 60-х гг.) попытку покинуть заколдованный круг укротил пражский август 1968 г. Представителям этой волны интеллигенции не приходила мысль, что они бьются с фантомами, что новый Сталин рке невозможен при растущем среднем классе, очевидном крахе идеологии и неприятии номенклатурой персонального диктата. Диктаторские полномочия могли быть реализованы при наличии двух условий: согласие масс на тотальную мобилизацию (его можно получить лишь после грандиозных потрясений) и идеология, убедительно обещающая блага после мобилизационных сверхусилий. В 60—80-е гг. такое сочетание было уже немыслимо. В стране царил «застой», но антисталинисты считали его не нормой, а временной передышкой. Это была «идеология консультантов», которые объективно гуманизировали партийный аппарат, но опасались реакции: их знаменем было добиться необратимости гуманистической эволюции правящей верхушки.

Второй императив российской интеллигенции кануна великих потрясений: Россия должна стать нормальной страной. Удивительно, что в те годы никто не пытался определить критерии нормальности. Слову «нормальный» придавался смысл «идущий вровень с Западом, разделяющий его стандарты, уровень жизни и достоинства демократического общества;», т. е. социальная практика счастливой десятой части мира — Северной Атлантики, а не тех девяти десятых, которые находятся либо в процессе догоняющей Запад модернизации, либо погрязли в национализме и трайбализме. Словно девять десятых населения Земли сознательно жили «ненормальной» жизнью, словно не была нормальной жизнь большинства их соотечественников. Выбор в качестве ориентира «нормальности» абсолютно уникального опыта США, Швеции, Швейцарии, Германии говорил об интеллектуально примитивном подходе к этому вопросу.

Интеллигенция забыла историю собственной страны. Соревнуясь в обличении ненормальностей, она не учитывала, что сумма исторических и ментальных особенностей составляет историко-цивилизационную основу жизни на «одной шестой». Тезис о нормальности стал буквально знаменем интеллигенции, которая считала едва ли не преступным утверждение, что Россия по уровню жизни еще не скоро будет равной Финляндии, начавшей якобы с той же стартовой полосы, а феномен Запада в определенном смысле неимитируем.

Форсированное движение к «нормальности» требовало определения ненормальности. Интеллигенция 80-х решила этот вопрос чрезвычайно просто, предав забвению жестокую полемику и практику его решения со времен Лжедмитрия, Петра I, славянофилов — западников и пр. Ненормальным стали считать все незападное, потребовав «сейчас и немедленно стать нормальными», уподобляясь в этом генералу Салтыкову, заявившему двумя столетиями ранее, что дело лишь в том, чтобы «надеть вместо кафтанов камзолы». Следствиями этого подхода были отказ видеть в модернизации крупнейшую проблему человечества (и России, в частноста), фетишизация иной цивилизации, подмена тяжелейшей проблемы модернизационной рекультуриза-ции легким выбором «умный — глупый», примитивизация процесса обсуждения главных общественных вопросов — от демократии до экономической политики. Критерий «нормальность» заменил критический анализ и историческое чутье. Жрецы нормальности, безжалостно круша административно-командную систему, совершенно серьезно требовали немедленной денационализации и дефедерализации, что на практике обернулось дестабилизацией и деградацией. Кроме того, это упрощенное определение «нормы», ломающее ментальный, психологический стереотип огромного народа, с неизбежностью влечет за собой автохтонную реакцию.

Третий императив, исповедовавшийся российской интеллигенцией эпохи «перестройки», — вера в существование чего-то большего, чем здравый смысл. Недавние адепты объективно-исторических законов попросту отказывались верить, что помимо серой действительности ничего нет. Эта черта была всегда свойственна российской интеллигенции. Например, ни один из 17 отроков, посланных в начале XVII в. Петром I учиться в лучшие университеты Запада, не приобщился к прикладным, общеполезным дисциплинам — видимо, пресная проза жизни противна русской душе, ей ближе вера в миг, удачу, случайна не в каждодневные планомерные усилия. Все 17 российских протоинтеллигентов избрали одну из двух дисциплин — алхимию или астрологию, чтобы сразу добиться успеха, овладеть корневыми законами мироздания, по особому компасу найти верный ответ на все вопросы жизни. И в последующем российская интеллигенция всегда упорно искала универсальный ответ, и ее внимание привлекали те из титанов западной мысли, учение которых обещало быстрое переустройство общества: Адам Смит, Вольтер, Дидро, Руссо, Кант, Фурье, Гегель, Сен-Симон, Фейербах, Прудон, Маркс (на его учении Россия задержалась с примечательной интенсивностью).

В годы «перестройки» интеллигенция демонстративно отказалась от идей марксизма, но, руководимая все той же неистребимой верой в последнее слово западной (в данном случае экономической) науки, фетишизировала «свободный рынок», считая, что именно рынок расставит все по своим местам: вознаградит труд и уменье, накажет нерадивого, сокрушит стремление Центра контролировать все и вся, вызовет к жизни сонную провинцию, энергизирует людей, превратит «винтики и колесики» в грюндеров и менеджеров.