Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 134

Ясно, что для Запада желательна своего рода латиноамерика-низация России; при этом США через расширение НАТО сможет распространить новую «доктрину Монро» на северную Евразию. С целью реализации этого варианта Запад, возможно, готов либерализировать процесс выплаты Россией ее долгов Западу, смягчить торговые ограничения, включить ее в зоны более свободной торговли, а в последующем (после стабилизации политической системы и уменьшения инфляции) инвестировать капиталы в российскую промышленность. Но Запад, судя по всему, ни при каких условиях не предоставит России возможность стать полноправным членом Североатлантического блока, считая, что стабилизирующий механизм НАТО радикально изменится вследствие принятия в его члены малопредсказуемой России.

Реализация компромиссного варианта зависит от сочетания субъективных факторов и объективных обстоятельств в самой России. Но так или иначе, Запад дает России время для раскрытия внутренних сил. При этом он прямо и косвенно настаивает на отказе от амбициозных сверхзадач, на классовом эгоизме, на активной работе по внедрению в широкие слои населения ценностей западного мира (индивидуализм, трудовая этика, рациональная организация экономики).

При развитии второго варианта весьма вероятна новая холодная война как наиболее реальная реакция Запада на восстановление восточноевропейского центра силы. Этому помимо представленных выше обстоятельств способствует следующее. Ныне 15 республик бывшего Союза предстают перед Западом как абсолютные носители суверенитета. В Москве могут рассуждать об исторических, экономических, психологических и прочих связях, но на Западе всякое теоретизирование о «мягком», «ограниченном» суверенитете бывших советских республик вызывает готовность даже с риском для себя указать России на неприемлемость подобного курса, на эвентуальный обрыв российско-западных связей в ответ на развитие этого процесса. В данном случае неизбежны: кредитное давление, возобновленный КОКОМ, технологическая блокада, культурное отчуждение и гонка вооружений, скорее всего не в прежнем масштабе, но те страны, которые сократили военные бюджеты (США, Британия, Германия), наверняка его восстановят до прежнего уровня.

Более опасным, чем эти (привычные для России) меры и рычаги, будет новое в западно-российских отношениях — помощь националистической оппозиции во всех частях бывшего Союза. В первую очередь это касается Украины, т. е. помощь Львову и Киеву против Харькова и Симферополя.

Реакция Запада на третий вариант будет зависеть от скорости, с которой будут разворачиваться процессы на евразийских просторах. Менее всего Западу хотелось бы обнаружить тяготение Москвы к Пекину в первые полтора-два десятилетия XXI в., когда Восточная Азия выступит настоящим экономическим и стратегическим конкурентом Запада. Но чтобы избежать развития событий по второму варианту, Запад, возможно, согласится на третий, компромиссный вариант. В том случае, если столкновение западной и конфуцианской цивилизаций перейдет от кабинетных дебатов в реальную жизнь, Западу может понадобиться большая Россия, менее ослабленная, чем это возможно в первом варианте. Тогда России может быть предложено вступление в НАТО, тогда совместные военные проекты спасут российский (бывший союзный) ВПК, российские офицеры будут стажироваться в западных военных академиях, а американцы, возможно, испытывать свои боеголовки на Новой Земле.

И все же выбор одного из трех вариантов российской эволюции на рубеже тысячелетий решающим образом зависит от фактора, маскировавшегося последние 80 лет идеологическим флером, — фактора культурно-цивилизационного отличия России от Запада, итога различия исторической эволюции на протяжении длительного периода.

Глава семнадцатая

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ БАРЬЕРЫ

Цивилизация или цивилизации?

Понятие «цивилизация» возникло в Западной Европе в XVIII в. — веке Просвещения — и стало восприниматься именно как западная цивилизация, как всеобщий абсолют, высшая ступень развития человечества. Каскад кризисов, включая внутризападные войны, очевидная стойкость незападных культур, частично выдержавших натиск Запада, привели лучшие умы североатлантического региона к признанию иных, незападных цивилизаций как совокупности свойств определенного общества, занимающего определенную территорию и существующего в конкретный исторический период.

Возможно, первым (или одним из первых) скептиком, кто выразил сомнения во всеобщей приложимости ценностей одной цивилизации к другой, был шотландский философ А. Фергюсон, поставивший в работе «Очерк истории гражданского общества» (1767) вопрос о сложности и даже невозможности перенесения культурного опыта одной конкретной цивилизации на неподготовленную для этого опыта почву. От сомнений в общеприложимости цивилизационных догм Фергюсон пришел к признанию существования иных систем органических ценностей, иных цивилизаций. Естественным результатом таких рассуждений стало сомнение в правильности «пирамидальной» евроцентрической цивилизационной системы, представлений о линейном развитии мировой истории, которые показывали национальные культурные различия как второстепенные, занижали значимость среды обитания, культурного опыта, религии, исторических предрасположенностей. Возник новый взгляд на иные миры как на полноценные цивилизационные организмы.

И. Гердер, возглавивший цивилизационную и политологическую мысль Германии, отрицал прямолинейность прогресса, указывая на примитивность представлений о механическом приросте человеческих знаний как о движущей силе истории. Источником исторического развития он считал столкновение противоположных культурных принципов. Главный постулат Гердера состоял в невозможности уподобления одного народа другому и сопоставления различных эпох. Он говорил об органическом, качественном своеобразии цивилизационных явлений и полагал неправомочным оценивать явления одной культуры в рамках другой культуры.

Аналогичные взгляды развивал английский позитивист Г. Спенсер, выделявший, по меньшей мере, два вида цивилизаций: 1) европейскую цивилизацию, ориентированную на «внутреннюю среду», на удовлетворение потребностей общества и его членов и 2) милитаризованные цивилизации Востока, ориентированные на внешнее окружение. Следуя Спенсеру, английский историк Г. Бокль указывал на необходимость различать линейно развивающуюся цивилизацию Запада и циклически развивающиеся цивилизации остального мира [10].

В русле той же традиции немецкий историк Г. Рюккерт утверждал, что «историческая действительность не может быть логически правильно расположена в виде одной линии». История осуществляется в виде «культурно-исторических организмов», т. е. отдельных цивилизаций [329]. Множественность цивилизаций Рюккерт аргументировал прежде всего примером Китая, цивилизационно чуждого западной культуре. Немецкая почвенная традиция, доказывающая особенность Германии по отношению к Западу, нашла своих адептов в лице таких гениев, как И. Гердер, Г. Лейбниц, И.В. Гете, А. Шопенгауэр, В. Гумбольдт, Ф. Ницше, Т. Манн, М. Хайдеггер.

В России второй половины XIX в., при всем господствующем западничестве, начинает оформляться представление о восточноевропейской цивилизации в противовес цивилизации западной. В начале XX в. множественность цивилизаций была обоснована французским мыслителем Э. Дюркгеймом, который указывал на невозможность выделить «лишь один масштаб для определения полезности или вредности социальных явлений», на абсурдность попыток найти критерии цивилизации. В его монументальной работе «О разделении общественного труда» выделяются «социальные виды», являющиеся практически самодовлеющими цивилизациями. «В ходе исторического развития теряется идеальное и упрощенное единство… Последовательный ряд обществ не может быть изображен геометрической линией, он скорее похож на дерево, ветви которого расходятся в разные стороны» [28].