Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 23

В феврале 1656 г. патриарх Никон начал кампанию гонений на игры и увеселения, на «веселые» иконы, созданные под западным влиянием. Но царь не поддержал Никона в его борьбе за древние нравы московитов, а выступил на стороне противников Никона, благодаря чему появились предпосылки поворота к Западу. С падением Никона потерпела крах идея о собственном религиозном вожде на Руси, аналогичного по положению и функциям Папе Римскому. Россия перестала возводить религиозный заслон на своих западных границах, что явилось одной из предпосылок прихода западника Петра.

Происшедший во второй половине XVII в. раскол русской церкви, освобождение ее от старой византийской традиции объективно подготовили Россию к сближению с Западом. Впервые на Руси люди западной ориентации обрели значительный вес. Появились нерелигиозная живопись и проза, драма, поэзия. Ведущий западник Симеон Полоцкий стал воспитателем детей царя Алексея Михайловича — Федора, Софьи и Петра. Полоцкий сочинял поэмы, ставил пьесы, прославлял тот пафос красоты свершения, который неудержимо овладел его самым энергичным воспитанником — Петром.

Царь Петр, видимо, не смог бы осуществить столь решительный поворот к Западу, если бы тенденция признавать превосходство западного мира не была уже (хотя бы частично) подготовлена. Лидером прозападного движения стал Посольский приказ (первое министерство иностранных дел) под руководством двух российских западников — А.Л. Ордина-Нащекина и А.С. Матвеева. Оба, будучи известными собирателями библиотек, первыми получали книги западных авторов.

Разумеется, это касалось только чрезвычайно узкой прослойки правящей элиты. Учителями великой княжны Софьи были Симеон Полоцкий, Сильвестр Медведев, Карион Истомин, открытые западному влиянию. В период регентства Софьи в России распространились книги западных авторов, появились некоторые технические изобретения. Впервые иностранец — шотландский католик Патрик Гордон — стал крупным военачальником в русской армии. Фаворит Софьи князь Голицын любил читать западные книги, знал иностранные языки. Его московский дом был всегда открыт для иностранцев. В 1689 г. Софья предложила политическое убежище изгнанным из Франции гугенотам. Россия превратила Андрусовский мир с Польшей в фактический антитурецкий союз. У Запада и России впервые реально появилась общая тема — устоять перед напором османов и их крымских вассалов. Важно отметить, что в полтора десятилетия, предшествовавшие восшествию Петра на престол, вокруг царевны Софьи и ее фаворита Василия Голицына шла борьба рже не между «истинной верой и западной ересью», а между двумя типами восприятия западного опыта. Первый («южный») был устремлен на восприятие австро-польско-украинского опыта (кате бы следующий за краткой вестернизацией Лжедмитрия I), но его внедрению препятствовала политика Польши в воздействии на Москву путем одиозной католизации. Второй тип наследовал еще более ранние «прототенденции» — линию Бориса Годунова на утилизацию северноевропейского опыта и тяготел к Швеции, Северной Германии и даже Англии (куда, как говорилось выше, Годунов впервые послал русских студентов). Значение этого типа знакомства с Западом с годами усиливалось, ибо протестантизм как бы способствовал «деидеологизации» межгосударственных отношений. Его проникновение в Россию было более осторожным и не вызывало негативной реакции православного сознания.

Петр I последовал скорее за Годуновым, чем за Лжедмитрием. Это было тем более логично, что Амстердам, Лондон, Стокгольм, Копенгаген и Кёнигсберг к концу XVII в. стали более впечатляющими столицами, чем Вена, Варшава, не говоря уже о Львове.

Результаты изоляции

Мировые цивилизации развивались и до подъема Запада. Но резкое возвышение Запада, по существу, вынудило остальные страны к ускоренному развитию. В силу исторических обстоятельств Россия в 1480–1690 гг. была изолирована от Запада и отставала от него, но она выработала свой психологический и культурный код. Этот код, зафиксированный, возможно, полнее всего в «Домострое», очевидным образом служил прогрессу, в частности, способствовал смягчению нравов, дошедших до пределов жесткости во времена монгольской неволи. Очевидным стал и материальный прогресс: на Руси появились каменные строения, началось масштабное освоение рек как главных артерий внутреннего сообщения. В то же время монастыри выполняли функцию хранителей духовного опыта, стали распространяться книги. На своих огромных пространствах Россия сумела создать оригинальную, яркую, устойчивую цивилизацию. Здесь невозможно отрицать наличие внутренних сил — иначе не понять, как за сто лет можно освоить земли от Урала до Америки. Но опыт, даже общенациональный, был при этом усеченным, односторонним, оторванным от мирового, а значит, и уязвимым (уязвимость такого рода была характерна также для Индии и Китая). Факт западного лидерства уже было невозможно отрицать, и изоляционизм здесь не был адекватным ответом. Конечно, в Архангельске в 1553 г. английских послов ждали не индейцы, готовые менять свои земли на бусы, а северные поморы, наследники Новгорода, потомки ратников, остановившие на Чудском озере орден меченосцев. Эти поморы уже ходили на Шпицберген, а их потомки дошли до Тихого океана. Но нельзя не учесть и того, что в это время на Западе уже были Оксфорд и Сорбонна. Допетровская же Русь значительно отставала от Запада по своим цивилизационным критериям: развитию науки, искусства, промышленности, общественных отношений и пр. Конечно, можно искать «особый лад» русского народа, но невозможно возразить против очевидного отставания допетровской Руси от Европы наступающего века Просвещения.

Российские историографы соглашаются, что к концу XVII в. представление о том, что Россия отстает от Запада, распространилось весьма широко, становясь частью национального самосознания. С.М. Соловьев признает это, возможно, убедительнее других русских историков:

«Сознание экономической несостоятельности, ведшее необходимо к повороту в истории, было тесно соединено с сознанием нравственной несостоятельности. Русский народ не мог оставаться в китайском созерцании собственных совершенств, в китайской уверенности, что он выше всех народов на свете. Уже по самому географическому положению своей страны: океаны не отделяли его от западных европейских народов. Побуждаемый силою обстоятельств, он должен был сначала уходить с запада на восток: но как скоро успел усилиться, заложить государство, так должен был необходимо столкнуться с западными соседями, и столкновение это было очень поучительно…

Стало очевидно, что насколько восточные соседи слабее России, настолько западные сильнее. Это убеждение, подрывая китайский взгляд на собственное превосходство, естественно и необходимо порождало в живом народе стремление сблизиться с теми народами, которые показали свое превосходство, позаимствовать от них то, в чем они являлись сильнее; сильнее западные народы оказывались своим знанием, искусством и потому надобно было у них выучиться» [93].

Вопрос не был чисто теоретическим. Реальность была грубее и опаснее. Возможно, первым о готовящемся скоординированном наступлении Запада на Россию предупредил российский посол в Польше Тяпкин. Посол писал царю о «дивных замыслах французской фракции: французский король хлопочет о мире поляков с турками, чтоб можно было французские и польские войска обратить против цесаря и Пруссии; победивши цесарцев и пруссаков, обратиться вместе со шведами на Московское государство. Победивши Москву, все католические государи пойдут на Турцию, не соединяясь с православными государями, чтоб народы греческого православия обратились к римской церкви» [93]. Тяпкин неоднократно говорил об опасности союза поляков со шведами, поддерживаемого Францией.

Пытаясь предотвратить скоординированный поход Запада, Россия в 1656–1661 гг. вела войну против Швеции и одержала ряд побед на Неве и в Ливонии, захватила Дерпт, но потерпела поражение под Ригой. Испытывая в то же время давление с юга — из Крыма, Москва в конечном счете была вынуждена подтвердить условия Столбовского мира, по которому значительная часть северо-западных земель Руси продолжала оставаться под шведами.