Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович - Страница 88

В целом германские аналитики не видели особой разницы между русскими солдатами Первой мировой войны и нынешним. Обобщающая оценка Красной Армии была такова: «Неповоротливость, схематизм, стремление избежать принятия решений и ответственности… Слабость Красной Армии заключается в неуклюжести офицеров всех рангов, их привязанности к формулам, недостаточной тренированности, как того требуют современные стандарты, стремлении избежать ответственности и очевидной неэффективности организации во всех аспектах». Отмечались отсутствие компетентного, высокопрофессионального военного руководства, способного заменить генералов, погибших в чистках, отсталость системы подготовки войск, недостаточные военные запасы для их оснащения.

Это впечатление о Красной Армии и подтвердилось течением Финской войны. Тогда Гитлер сказал: «Русская Армия — это шутка… Если нанести удар, то Советский Союз лопнет как мыльный пузырь» [344], однако в ночь на 22 июня 1941 г. Гитлер сказал окружающим: «Я чувствую, словно открываю дверь в темную комнату, никогда не виденную ранее, ничего не зная о том, что находится за дверью» [190].

При хладнокровном анализе Гитлер и его окружение должны были понять, что страну таких масштабов, такого населения, такой жесткой политической системы, неистребимого патриотизма и мученического стоицизма Германия, при всей ее колоссальной мощи, завоевать не могла. Даже если бы германские танки вошли в Москву и Ленинград, даже если бы они пересекли Волгу у Сталинграда.

Важнейший просчет немецких военачальников связан с тем, что они не представляли действительный промышленный и военный потенциал Центральной России, Урала, Сибири и Средней Азии. Дело обстояло именно так, что при общей высокой картографической культуре немцы на удивление мало знали о мощных демографических и социально-экономических процессах, имевших место в России в 20—30-е гг. Немецкое руководство неожиданно для себя обнаружило огромные индустриальные центры там, где на немецких картах значились провинциальные захолустья. Два обстоятельства — недостаточная работа разведки и ставшая второй натурой самоуверенность — подготовили для вермахта неприятные сюрпризы.

Гитлер так оценивал противника, с которым начал смертельную борьбу:

«В глазах русского главной основой цивилизации является водка. Его идея состоит из неделания ничего такого, что не является абсолютно необходимым Нашу концепцию работы (работа и еще больше работы!) он воспринимая как проклятие… Русский может настроить свое мышление на работу только под давлением извне, ибо он не способен организовать себя… Чтобы править Россией, требуется энергия. И чем жестче режим, тем больше возможностей для равенства и справедливости… Инстинкт неизменно ведет русских к природному состоянию, к примитивным формам жизни. Больше русским ничего не надо. Их реакция на ограничения организованного государства (которое всегда ограничивает свободу индивидуума) брутальна и дика… Сокрушенный и вынужденный уступить, русский взрывается ламентациями. Эта воля возвратиться в естественное состояние проявилась в их революциях. Для русских типичная форма революции есть нигилизм» [229].

Через месяц после начала войны Гитлер пришел к следующему выводу:

«…Мы должны позаботиться о том, чтобы по эту сторону от Уральских гор никогда более не существовало никакой независимой военной силы, ибо наши соседи на Западе всегда сомкнутся с союзниками на Востоке. Говоря об этой стороне Уральских гор, я имею в виду двести или триста километров к востоку от Уральской гряды… 250 тыс. войск и хорошей администрации будет достаточно. Пространство России всегда будет контролироваться немцами. Не может быть более грубой ошибки, чем попытка образовать эти массы. В наших интересах, чтобы эти люди умели лишь различать дорожные знаки… Русские не способны изобрести что-либо. Все, что они имеют, они получили от других. Все пришло к ним из-за границы — инженеры и машины. Дайте им современные приборы для бомбометания — они смогут скопировать их, но не изобрести. Техника, которой они пользуются, упрощена до предела. Они поглощают невероятное количество тракторов, но не способны произвести малейший ремонт… Эти люди всегда будут на более низком, чем наш, культурном уровне… Во время Первой мировой войны мы знали тип русского солдата, скорее добродушного, чем жестокого. Теперь этот тип более не существует. Большевики полностью его уничтожили…

Когда мы смотрим на этот примитивный мир, мы убеждаемся, что ничего полезного здесь не получится, если мы не заставим этих людей работать. Славяне — это масса прирожденных рабов, нуждающихся в хозяине… Если бы другие народы, начиная с викингов, не привнесли рудиментов организации в русское общество, русские до сих пор жили бы как кролики. Никто не может превратить кроликов в пчел или муравьев. Эти насекомые могут жить в состоянии организации, кролики — никогда… Именно мы в 1918 г. создали балтийские государства и Украину. Было бы ошибкой дать им снова какую-либо форму организации. Я против университета в Киеве. Лучше не учить их читать. Они не полюбят нас за муки обучения… Мы снабдим украинцев шарфами, стеклянными бусами и всем тем, что так любят колониальные народы» [229].

Проблему освоения побежденной страны Гитлер полагал решить так:

«Мы должны привлечь норвежцев, датчан и голландцев на наши новые восточные территории. Они станут жителями германского рейха. Германский колонист должен жить на красивой, большой ферме. Германские официальные учреждения будут размещены в прекрасных зданиях, губернаторы будут жить во дворцах… Вокруг города, в радиусе от тридцати до сорока километров, мы создадим пояс привлекательных деревень, связанных между собой прекрасными дорогами. За пределами этих поясов будет находиться другой мир, в котором мы намерены позволить русским жить так, как они хотят. Простая необходимость диктует, чтобы мы управляли ими» [229].

В октябре 1941 г., когда началось наступление на Москву, Гитлер снова дал волю своему воображению:

«Мы населим эту русскую пустыню… Мы лишим ее черт азиатской степи, мы европеизируем ее. Для этого мы предпримем строительство дорог, которые будут вести в самые южные районы Крыма и Кавказа. Вдоль этих дорог будут стоять немецкие города, а вокруг этих городов будут жить наши колонисты. Что касается двух или трех миллионов человек, в которых мы будем нуждаться для реализации этого плана, то мы найдем их быстрее, чем думаем. Они прибудут из Германии, Скандинавии, западных стран и Америки…

Мы не будем заселять русские города, мы позволим им распасться на части без внешнего вмешательства. У нас нет абсолютно никаких обязательств в отношении этого народа. Возможно, мы ограничим свои функции установлением радиоретрансляторов под нашим контролем. Что касается остального, пусть знания русских ограничиваются лишь пониманием наших дорожных знаков, чтобы их не давили наши автомобили. Для них слово «свобода» означает право умываться по праздникам… Существует лишь одно обязательство: германизировать страну посредством иммиграции немцев и надзиранием над местными жителями как над краснокожими» [344].

«…Мы скоро будем снабжать зерном всю Европу, а также углем, сталью, лесом. Чтобы эксплуатировать Украину надлежащим образом… мы нуждаемся только в мире на Западе… Для меня целью является эксплуатация возможностей континентальной гегемонии… Когда мы станем хозяевами в Европе, мы займем доминирующие позиции в мире. 130 млн жителей в рейхе, 90 млн на Украине. Добавьте к этому другие государства Новой Европы и вы увидите, что у нас будет 400 млн по сравнению со 130 млн американцев» [229].

Возникает вопрос, звучали ли в одной из наиболее цивилизованных европейских стран голоса протеста против хладнокровного геноцида соседнего народа? Если среди военных, пусть и самым двусмысленным, нелепым образом, был хотя бы в некоторой степени ощутим ропот неодобрения по поводу «приказа о комиссарах», то гражданские чиновники не выразили ни малейшего протеста. В течение многих месяцев тысячи германских служащих спокойно калькулировали планомерное убийство народа, не причинившего им зла. Национальное чувство заменило им совесть.