Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 69

Рыбаки, скупщики и обыватели стоят, склонившись над уловом, на причале. Появляется Сань, и внезапно никому дела нет до рыбы. Сань подходит к мужчинам, неуверенно переминающимся на ногах. Он хочет научиться всему, понять, стать своим. Никто из них не выступает вперед, и Сань обращается к тому, кто выглядит старше остальных.

— Вы ловите любую рыбу? — спрашивает он.

Человек бормочет что-то в ответ, и улыбка, играющая на его губах, сразу делает его на десять лет моложе.

— Простите, — говорит Сань, — вы не подскажете, как называется эта рыба?

Короткий, совершенно невнятный ответ.

— Простите, не могли бы вы повторить, пожалуйста?

Звучит то же недослово, будто язык человека пытается имитировать бессильные удары хвоста плоской рыбины. Сань указывает на другую корзину в надежде услышать что-то более понятное, он напрягает слух и повторяет то, что слышит. Никакой ответной реакции. Один из мужчин кивает, отворачиваясь, но Сань не уверен, утвердительный ли это жест со стороны рыбака или выражение неловкости от всей ситуации; другой мужчина облокачивается на кол для донной сети и чешет бороду. Наконец Сань идет дальше по променаду вдоль северного мола, все еще пытаясь вытолкнуть новое слово изо рта. На конце мола он оборачивается и смотрит на город, церковь и порт.

Сань расширяет свой словарный запас всякими рыболовными и техническими терминами. Во время прогулок он упражняется в произношении, которое по-прежнему доставляет ему много хлопот, и придумывает способы запоминания новых слов. Он привязывает слова к определенным зонам во рту и положению языка. Огромный черный камень, эрратический валун, который всегда выглядывает из воды у мола, блестя на солнце, называют Одеялом или Подушкой коменданта. Иногда Ингеборг понимает, о чем говорит Сань, иногда она отчаивается понять его и просто качает головой.

Вскоре после переезда во Фредериксхавн настает великолепная солнечная погода, небо ярко-голубое и безоблачное, и Ингеборг с Санем решают пойти купаться.

Йолы и плоскодонки лежат вдоль пляжа, где несколько волнорезов под прямым углом уходят в воду. Стадо свиней роется в мокрых водорослях и плавнике, щетина на спинах блестит на солнце. Сань и Ингеборг идут дальше, минуют последний мол. Сань перешагивает через полоску высохшего пузырчатого фукуса и ступает на мелкий песок, рассыпающийся под ногами. Здесь море такое, какого Сань раньше никогда не видел: холодно-серое, соленое — и полное затаившейся под поверхностью мощи даже в этот безветренный летний день.

Оге спокойно спит в люльке из одеял. Сань выкапывает для мальчика ямку в песке в тени вытащенного на берег йола.

— Идем, — говорит он Ингеборг.

Сань чувствует, как скользят под ногами камни. Он ловит равновесие, балансируя руками, оборачивается и поджидает Ингеборг; та ступает осторожно, с опущенным взглядом, словно рассматривает свое отражение в воде. Саня наполняет неожиданная, почти детская радость, и он думает, что все это пойдет ему на пользу. То, что он здесь. Ему хочется брызгаться. Он вспоминает, как в детстве купался с Чэнем и другими братьями в Жемчужной реке. Но вместо того чтобы брызгаться, он протягивает Ингеборг руку. Он держит ее мокрую, на удивление холодную ладонь, и тут что-то побуждает его поднять взгляд. Щурится на солнце, и сперва ему кажется, что это кустарник или хвойные деревья в ряд на другой стороне дороги, но потом он видит, что это люди, целая толпа, глядящие в сторону пляжа.

— Они на нас смотрят, — говорит Ингеборг. — Что будем делать?

— Купаться, — отвечает Сань.

Но она уже выдернула руку и идет назад, к берегу, нижняя рубашка липнет к телу, живот и грудь отчетливо проступают под тканью. Она поскальзывается и почти падает, но удерживается на ногах и, склонившись вперед, неловко выбирается на пляж. Сань решает нырнуть. Он задерживает дыхание и подгибает под себя ноги. Под водой он открывает глаза, чувствует, как их щиплет, и вспоминает, как они с Чэнем ныряли раз за разом в Жемчужную реку со старой баржи. Легкие молят о кислороде, а он представляет, что Чэнь ждет его там, наверху, видит его мускулистое тело, его широкоскулое смеющееся лицо.

Голова Саня выныривает на поверхность. Он не в Кантоне.

Ингеборг быстро натягивает одежду за лежащим на берегу йолом. Сань чувствует, как капли с косички бегут между лопатками и вниз по спине. Ингеборг выглядит так, будто вот-вот заплачет от отчаяния, но Сань не в силах ей помочь. Внезапно она замирает.

— Как все сложится у Оге? — говорит она.

Сань смотрит на свои ноги, покрытые песчинками. Он не двигается, но не в знак протеста, а потому что при виде людских фигур там, на дороге, и округлого живота беременной Ингеборг, просвечивающего сквозь мокрую ткань, в голове у него зарождается мысль. Он прищуривается и стоит неподвижно. Он уже давно пришел к выводу, что любое озарение приходит внезапно и через речь — так, как ты способен его выразить; но оно будет казаться случайным и не заслуживающим доверия, если ты не чувствуешь, что озарение это родилось из глубин твоего существа. Что ты носил эту истину годами в своей душе, прежде чем она выразилась в словах. И вот теперь Сань открывает рот и выпускает слова наружу, обращаясь к Ингеборг на ее родном языке.

— Человек сам себе противоречит, — говорит он и смотрит на море. — Человек хочет, чтобы его воспринимали просто как человека, по одновременно отличного от всех остальных людей.

В его словах заключается больше, чем он может выразить на чужом языке, но этого достаточно — Сань чувствует, что сказанное меняет его. Ведь разве не таков и он сам? Теперь он мудрее, чем был мгновение назад.

69

Когда Ингеборг стоит и разглядывает Саня, боль в костях таза и верхней части бедер ослабевает. Сань сидит на перевернутом ведре, положив руки на колени и подняв голову к солнцу, лучи которого падают во двор, окруженный облезлой стеной и неровными черепичными крышами. Очевидно, Сань не в курсе, что за ним наблюдают. Что Ингеборг находится всего в нескольких метрах от него.

Она сложила руки под животом, дышит ртом и ждет. Повсюду в городе пахнет рыбой. Ингеборг работала на кухне гостиницы, положив запеленатого Оге в таз, стоящий в углу, пока боль в пояснице не усилилась. Она с трудом спустилась по лестнице, чтобы сказать Саню кое-что, но теперь медлит. Когда он сидит вот так, думает ли он о ней? Представляет ли их вместе в постели? Думает ли он о ее теле? В этот момент или вообще? Сама Ингеборг постоянно думает о теле Саня. Может, виной тому желтоватый цвет, и даже когда она рассматривает географическую карту, она представляет его тело, по которому можно путешествовать. Сейчас она смотрит на Саня и думает о тех чувствах, что скрываются за его невозмутимой внешностью. Он воспоминает о прошлом?

И тут ее тело снова напоминает о себе. Внизу живота чувствуется толчок, и боль возвращается. Живот тверд как камень. Она открывает рот, но, кажется, говорить что-то уже поздно» Боль как нарастающая волна, но волны обычно откатываются назад, а эта чуть не выбивает почву у нее из-под ног. Она вытягивает руку и опирается о стену, испускает звук, от которого Сань медленно открывает глаза и поворачивает голову.

— Сань, — говорит она, — ты не приведешь сюда человека?

Ингеборг лежит вся в поту и выделениях, ее спина будто плавится на матрасе, так ей больно. Она слышит собственное хриплое дыхание, видит лицо чужой женщины, но как через воду или сквозь пелену. Женщина что-то говорит, но Ингеборг отказывается слушать, она отворачивается и не может найти глазами Саня, поэтому переводит взгляд на потолок, где то вспыхивают, то гаснут солнечные пятна, проникающие из открытого окна. Она представляет, что Сань сидит в той же позе, в какой она увидела его во дворе. Прямая спина, ладони на коленях, глаза закрыты, лицо обращено к солнцу. Будто ничто не может причинить ему боль, ничто не может коснуться его. Она знает Саня и в то же время не знает.