Другая ветвь - Вун-Сун Еспер - Страница 70

Ингеборг одновременно удивляется и чувствует стыд, когда понимает, что начала договариваться с болью. Она не улавливает, что говорит женщина, но не может не реагировать на ободряющий тон голоса. Чтобы из меня что-то вышло, мне придется заглянуть внутрь себя, думает Ингеборг, и позволяет себе погрузиться в себя еще глубже, так далеко, что впервые в жизни она готова принять и себя, и свое собственное тело. Внезапно все кажется очень правильным, ведь боль постоянно была их верным спутником, она словно приглядывала за Ингеборг и Санем, и теперь Ингеборг, прислушиваясь к боли, доверчиво тужится. Это не то же самое, что двигаться в такт. Боль — скорее мощная накатывающая волна, которая вдруг останавливается до следующего мощного наката. И вдруг посреди физического истощения Ингеборг чувствует себя сильной и способной к сопротивлению. Она расслабляет челюсти, расслабляет шею, плечи, руки и таз; нечеловеческое напряжение соседствует с безмятежным покоем, а страх — со странной радостью. Но когда ребенок покидает ее тело, она снова вспоминает о подавленном кошмаре, о запретных мыслях и ожидает вопля из потустороннего мира, исходящего либо от женщины, либо от чудовища, которое она только что родила. Но она ничего не слышит.

— Что-то не так? — голос Ингеборг звучит низко и хрипло.

Женщина хмурится, прижимает к себе новорожденного. У нее узкое, похожее на лисью морду лицо и толстые красные губы.

— Это только мать может определить, — говорит она, — но как посторонняя я скажу, что у тебя теперь и мальчик, и девочка.

В ее голосе слышится злоба, движения женщины небрежны, когда она отдает Ингеборг младенца, словно это узел с одеждой.

Младенец лежит на груди Ингеборг. Она скашивает глаза вниз, и ей кажется, что ребенок выглядит как самый обычный новорожденный. Моргает глазками, закрывает их — они даже не кажутся раскосыми. Все внутри Ингеборг клокочет от счастья.

Ребенок молчит, и Ингеборг прислушивается к шуму крови в ушах и крикам чаек. Внезапно рядом оказывается Сань. Он робко улыбается. Проводит пальцем от подбородка новорожденной вверх по щеке, по лбу, по черным покрытым слизью волосикам, а дальше ведет палец по ключице Ингеборг, по ее шее и выше — по ее лицу и по влажным липким волосам.

— Это девочка, — говорит Ингеборг.

— Ты видела? — говорит он. — Солнце светит.

Ингеборг удерживает глазами взгляд Саня и думает о том, сколько раз он просто вставал и уходил. Он мог целовать ее руки, лоб, шею или губы, но он редко говорил хоть слово. Дверь всегда закрывалась за ним так бесшумно, что, хотя Ингеборг бросала все, чем занималась, она никогда не слышала, как он спускается по лестнице. Как будто он, как и она, тихо стоял по другую сторону двери и прислушивался.

70

Ее зовут Соня. Его зовут Оге. Ее зовут Ингеборг. Его зовут Сань.

Речная камбала. Угорь. Треска. Морская камбала. Кто может выговорить слово устрицы?

Среди гостей в гостинице «Дания» много шкиперов с рыболовецких судов. Некоторые ловили рыбу в Исландии и продавали улов в Англии или Шотландии, другие доставляли живую рыбу в Копенгаген. Они заходят в зал, широкоплечие, грубые, с карманами полными денег, щеки обветрены, слезящиеся глаза словно вытатуированы на лицах. Раскрывают рот только по необходимости, чтобы выпить или поесть; их голоса такие низкие, что Сань едва понимает половину сказанного. Только однообразность желаний этих людей дает ему фору и помогает угадывать, что они хотят заказать. Сань приносит тарелки и одну за другой бутылки. Он сжился с этой ролью. Ролью официанта. Это соответствует тому, во что он теперь решил верить. Для того чтобы обслуживать других, нужно уметь приспосабливаться, быть великодушным, спокойно принимать случайности, которыми полна жизнь, и быть снисходительным к прихотям других. В то же время он не может отказаться от мечты открыть свой собственный ресторан, но двери во Фре-дериксхавне так же закрыты для него, как и в Копенгагене.

После еды рыбаки пьют кофе, шнапс и играют в карты. Появляются сигары, на стол ложатся деньги. Сань наполняет чашки, пока гости заняты игрой, незнакомой ему. Сань чувствует слабое темное возбуждение при виде карт и денег, но не спрашивает о правилах этой игры. Садится на стул как можно дальше от игроков, вспоминает названия разных рыб, упражняется в произношении. Но он, конечно же, помнит то тягучее время в Копенгагене, когда сидел, согнувшись над картами, за круглым столом, будто на необитаемом островке. Когда все переворачивалось с ног на голову. День и ночь. Ты и я. Когда даже человечек с луны мог приземлиться и сесть играть с остальными.

Сань гуляет с семьей по Фредериксхавну, когда у него выдается свободный часок. Или гуляет один с Оге. Они смотрят на лодки рыбаков в Старой гавани и на пароходы у Угольного причала. Оге учится ходить на территории верфей — верфь Буля, верфь Мортенсена, верфь Нильсена и сына, — где земля усыпана опилками, словно почва в лесу — иголками хвойных деревьев. Вскоре мальчик уже балансирует на штабелях плоских грубо обструганных брусьев, пока Сань сидит и курит. Разгружают древесину из Норвегии; стволы такие длинные, что Саню трудно представить размеры леса, где они выросли.

Их катят на бочках на склад лесоматериалов. В порт заходит «Олуф Багер», идущий в Гетеборг, корабль длинный и плоский, словно тапок; из трубы идет черный дым.

Они обходят башню, Оге всю дорогу ведет пальцами по оштукатуренным валунам, из которых сложены стены. Смотрят, как водолаз исследует дно одного из многочисленных кораблей, вставших в док на ремонт. Мальчик с восхищением рассматривает шланги, идущие с палубы к большому куполообразному шлему из бронзы. Потом они наблюдают, как рыболовные снасти смолят в белоснежной печи. Оге носится по причалу от одного кнехта до другого. Сань садится на один их них. Это переплавленные пушечные стволы, на жерла которых накидывают швартовы.

Бывают дни, когда ветер дует так сильно, что ходить по порту опасно, и даже суда, стоящие на якоре во внутреннем бассейне, стукаются друг о друга, как деревянные кубики. Но в другие дни ветер затихает и все покрывает туман, такой густой, что в нем не видно ни зги. Даже Оге перестает лопотать и с недоверием смотрит вокруг во все глаза. Шпиль церкви едва выглядывает из белого ничто, здания кажутся очень далекими, а звуки, наоборот, раздаются совсем рядом, будто кто-то бьет молотом прямо за их спинами, хотя это идут работы на верфи. В такую погоду они не гуляют вдоль длинных прямых молов, южного и северного — того, что называют Лангелиние. Здесь находятся променады, по которым можно ходить пешком или ездить на велосипеде. Оге всегда шагает впереди. Если кто-то встречается им на пути, Сань останавливается и кивает. Теперь, когда он гуляет с мальчиком, больше прохожих отвечают на приветствие. Будто они постепенно привыкли к китайцу и его ребенку. Женщины улыбаются, а мужчины поднимают два пальца к полям шляпы. Сань с мальчиком останавливаются на конце мола: за их спинами Фредериксхавн, перед ними — зеленая поверхность моря. Оге указывает на чаек, парящих в воздухе, будто подвешенные на веревочках. Сань кивает и прищуриваег глаза. Горизонт — просто нечеткий переход между морем и небом. Он прислушивается к ударам волн.

Бывают моменты, когда все они вчетвером собираются в комнате на верхнем этаже гостиницы «Дания».

Сань качает своей косичкой, словно маятником, перед лицами детей. Они лежат на полу, Соня пытается следовать взглядом за черным предметом, Оге переворачивается, встает на колени и тянется за косичкой. Вот уже Сань сидит с Соней на руках, а Оге карабкается ему на спину и дергает за волосы. У мальчика неожиданно сильные пальцы. Ингеборг улыбается Саню от стола, за которым пишет письмо. Сань улыбается в ответ, но тут же чувствует, как кашель распирает грудь; ему приходится опустить голову и сжать зубы, чтобы подавить его. Он встает и сдерживает кашель, пока не выходит во двор и не закрывается в туалете. Здесь он позволяет кашлю разорвать горло, высосать его до пустоты. Потом он стоит во дворе и курит сигарету.