Жена с условиями, или Спасённое свадебное платье (СИ) - Обская Ольга - Страница 67

Ох, она даже не сразу поняла, что держит в руках. Но вся чудовищность ситуации навалилась на неё, когда Боше бросила в сторону Поля ядовитые слова:

— Поинтересуйтесь у своей драгоценной жёнушки, кому она продала формулы…

Первым на её фразу отреагировал, как ни странно, “баклажан”. Он раздулся от негодования и обрушил на Боше обличающую тираду:

— Как вы смеете, мадам, столь дерзко говорить с королём!

Потом, тут же сменив трубный тон на заискивающий, пропел, обращаясь к Полю:

— Ваше величество, о, прошу простить. Не обращайте внимания на эту недостойную даму. Она переусердствовала с горячительными напитками. Я сейчас же позову охрану. Она будет немедленно выдворена!

Натали не удивилась, что он обратился к Полю как к королю — мадам Монлюк слишком уверенно навела всех на ложный след: “цветок кофе” — значит, король. Однако Натали не находила ответ на другой вопрос. Почему её имя написано на крышке коробки? Кто и как мог узнать название коллекции ароматов, которые Поль посвятил ей? И что значат слова Боше о “проданных формулах”? Сердце сжалось от отчаяния: кто-то чужой, похоже, действительно добрался до них.

Поль, конечно, ни за что не поверит, что это Натали могла кому-то продать то, что им обоим так дорого. Но формулы были у неё. Она должна была беречь их как зеницу ока, но не уберегла. Она подняла на Поля виноватый взгляд, влажный от проступивших слёз, боясь увидеть в его глазах заслуженный укор. Эти ароматы — плод его труда и творческого вдохновения, нечто гораздо более ценное, чем любые деньги. Какая это боль для творца, когда воруют его детище! Но в глазах Поля она не увидела ни боли, ни укора — только тепло и немой призыв: не вздумай себя винить!

Тем временем “баклажан” распалялся всё больше и больше, грозил Боше, что за дебош и неуважение к королевским особам ей будет на веки вечные запрещён въезд в Хельбрук.

Боше огрызалась:

— Недалёкий вы бюрократишко! Это не король! Вы — спятили в своём подобострастии!

Пока они обменивались любезностями, Поль сделал то, на что не решалась Натали. Он мягко, одним пальцем, поддел защёлку коробки. Крышка раскрылась с тихим шорохом. Внутри лежали несколько изящных хрустальных флаконов. Правда, не настолько изящных, как тот, что подарил ей Поль. На каждом были наклейки с названиями: “Тс-с… это она”, “Мадемуазель и ворон”, “Поцелуй в траве”… Слова отозвались в Натали — и сладко, и больно. Это их с Полем шёпоты, их прогулки, их смех…

Он взял в руки один из флаконов, поднёс к носу — секундная пауза — и вдруг он рассмеялся. Не вежливо, не злорадно — а тем искренним, обезоруживающим смехом, который случается, когда обнаруживаешь в мире невозможную нелепость. Поль понюхал второй — и запрокинул голову, смеясь громче. У Натали в груди от этого смеха что-то оттаяло, дрогнуло — и она сама была готова рассмеяться, ещё не зная, над чем.

“Баклажан” и мадам Боше в одно мгновение перестали препираться. Стояли с приоткрытыми ртами, глядя на Поля. Он, подавив новый приступ смеха, совершенно вежливо спросил:

— Могу я полюбопытствовать, кто изготовил эти небесные парфюмы?

Боше встрепенулись, будто даже обрадовалась этому вопросу.

— Ваши конкуренты, разумеется, — фабрика “Делакруа-Номе”, — отозвалась она с оттенком победного довольства, будто наконец-то ударила туда, где больно.

— Нет-нет, позвольте внести коррективы, — раздался вдруг новый голос откуда-то из-за спины. — Изготовитель — не “Делакруа-Номе”, а, без ложной скромности, ваш покорный слуга.

Натали обернулась и с удивлением обнаружила, что в комнате находится ещё один “баклажан”. Видимо, его появление скрыл шум перепалки. И хоть его маскарадный костюм ничем не отличался от костюмов других “цветущих баклажанов”, тем не менее, его образ смело можно было назвать совершенством овощного гротеска. Нижняя часть лица, шея и — особенно! — уши сияли ужасающими лилово-сине-зелеными пятнами. Натали непроизвольно ойкнула. Реакция мадам Боше была ещё более выразительной. Послышался рык досады, в котором, похоже, даже проскочило крепкое словцо.

И только Поль остался почти невозмутимым. По крайней мере, он каким-то чудом смог опознать хозяина лиловых ушей.

— Дядюшка? — со смесью удивления и иронии спросил он. — Ты ли это? Какое великолепное перевоплощение в образ овоща!

— Он самый, — с достоинством склонил голову Сигизмунд. — Я рад, дорогой племянник, что ты весел. Значит, розыгрыш удался? — спросил он, косясь на коробку.

— Розыгрыш?! — взорвалась Боше. — Что всё это значит? Как понимать, что изготовитель — вы?!

— При всём уважении к вам, мадам, — Сигизмунд улыбнулся лиловыми губами, — продать формулы, рождённые гениальным даром одного из ван-Эльстов, злейшему конкуренту ван-Эльстов я не мог. Но чтобы авантюра не сорвалась преждевременно, я изготовил ароматы сам — строго по формулам.

Он сказал это с такой гордостью, что “баклажан” №1, ошарашенно моргая, даже приосанился, будто он тоже имеет к этому какое-то отношение.

Сигизмунд повернулся к Полю и, сияя, поинтересовался:

— Ну? Как ты оцениваешь таланты дядюшки? Хороши ли получились ароматы?

— Сражён, — ответил Поль насмешливо-почтительно. — До глубины души сражён. Таких неожиданно интересных сочетаний мне ещё не встречалось. Чего только стоит жасмин с ноткой дёгтя и камфоры, — он встряхнул флакон, который держал в руке. Потом взял другой: — А вот этот — мой фаворит. Лаванда, щепотка нашатыря и — совсем чуть-чуть — гнилая груша.

Натали разбирал смех. Она сдерживалась как могла. Её плечи тряслись от безмолвных приступов. Желая тоже снять пробу, она взяла один из флаконов и, поднеся к носу, осмелилась вдохнуть. И тут же ей пришлось уткнуться в плечо Поля, потому что дальше сдерживаться от хохота становилось всё труднее. Она не обладала таким тонким нюхом, как у опытного парфюмера, но все же не могла не уловить, что от флакона исходил довольно узнаваемый аромат сирени и… солёной селёдки. Кажется, была ещё и карамельная нота, но и она была бессильна утопить пряного посола сельдь.

Сигизмунд беспокойно почесал затылок:

— Хм, я так и думал. Похоже, Клод переписал формулы с ошибками.

— То есть ты работал не с оригиналами, а с тем, что смог скопировать… эм… несколько далёкий от парфюмерии слуга-шпион? — рассмеялся Поль. — Это многое объясняет. И, конечно, в лучших традициях ван-Эльстов — ничего не доверять другим. Всё — только своими руками.

Он произнёс последнюю фразу мягко, и Натали вдруг поняла: это не шпилька. Это благодарность. За то, что Сигизмунд, хоть и находился под чарами мадам Боше, всё же не переступил черту, не предал.

Они — дядюшка и племянник — общались почти по-семейному — и это было выше всяких сил мадам Боше. Её лицо менялось на глазах. Пятна ярости расползались по щекам и шее, словно её щедро обрызгали соком малины. Её трясло. Гнев вырвался в яростную тираду.

— Провинция! — выплюнула она. — Жалкие, мелкие людишки! Вальмонт с его курами и петухами, Хельбрук с его второсортными фестивалями и смехотворными балами! Думаете, я мечтаю об этом курятнике? Этот ваш Вальмонт, это захолустье мне и даром не нужно! Моё место — в столичных салонах, под хрусталём и золотом, а не здесь, где каждый баклажан мнит себя государственным мужем! Моё предназначение сверкать на столичных приёмах…

— Столичных приёмах? — перебил её чей-то голос, раздавшийся сверху. — Боюсь, мадам, путь в столичные салоны теперь вам тоже заказан.

Натали подняла голову и ахнула от удивления. В нише под потолком, в высокой ферме, где крепят тяжёлые декорации, устроился… “репейник” с фотоаппаратом. Как и когда он успел туда пробраться? Натали смотрела на него с нескрываемым восторгом.

— После того, какие кадры я сделал сегодня на балу, а особенно здесь, в моменты бескомпромиссной борьбы за коробку, единственное место, где мадам Боше примут с распростёртыми объятьями, — это на страницах карикатур. Только представьте эти заголовки: “Мадам Боше — охота на баклажаны”. Я уже начал набрасывать статью. Как вам?