Патриот. Смута. Том 9 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 48

— Понял. — Я прикинул ситуацию. Такое решение принял и озвучил его. — В монастыри пока не лезем. Но за женским монастырем пригляд нужен. Там Ксения Годунова сидит. Не то чтобы важная птица, но кому-то может вздуматься ее или похитить, или убить. Может использовать как-то. Лучше бы она там сидела и не вылезала и не ездил туда никто.

— Это сделаем. Не выедет никто и не въедет. Только… — Он почесал бороду. — Господарь, это может раскрыть нас всех.

— Тут чуть и уже скрываться не надо будет. План есть. — Ухмыльнулся ему. — Что с воротами и стеной?

Казак кивнул, нахмурил брови. Видно было, что не так все просто с крепостной стеной. Чуть помялся, проговорил.

— Стены крепкие, господарь. Да, деревянные, но там же за ними еще каменные. И кремль же. — Вздохнул, продолжил. Стены рубленые. Бревнышко к бревнышку. Башни высокие, сложены хорошо, обзор отличный, уверен, пушки есть. Людей… — Помялся. — Тут вот не знаю. Ночью огни горели, дозоры есть, но как иначе, это же Москва, столица. Не может не быть дозоров.

— Что ворота? — Это меня беспокоило больше всего. Все же через них мы вход в город планируем.

— Ворот с этой стороны трое. Одни прямо перед нами. — Он махнул рукой. — Вон там. Схваченные дозорные, что нас проспали, говорят, Арбатские. Севернее есть Никитинские. Но… Там особо они не используются, как я понял. Тот-то тракт, дорога Смоленская, а там — нет ничего. А еще южнее, есть… Чертопольскими местные их зовут, район там такой, довольно заболоченный, луг заливной. А если по… Это… — Он чуть смешался. — По умному, Пречистен… пречистенские, во. Везде башни надвратные, пушки там. Ну и ров. Местные его Черторый зовут. Это вроде как ручей. Только расширенный и для защиты приспособленный.

— Что думаешь, казак?

Он помялся, погладил бороду.

— Да что думать, господарь. Без хитростей твоих никак. Ума не дам, как мы даже всем войском то, если прикажешь, брать это все будем. Ладно внешний обвод, проломные пищали подтянем, пробьем. Ну в город войдем. Так это же жечь его надо, выкуривать. Если из каждого окна выстрелить могут. Как идти, как биться-то? И если не мы, то враг. Войдем, а они запалят, и мы в ловушке. Все, конец.

М-да, припомнил я историю, ляхи именно так и поступили. Спалили часть города, когда первое ополчение их штурмовать пришло. А Москва-то деревянная, только дай разгореться, и к настоящей катастрофе все это приведет. Нет, палить нельзя, там же людей столько, столько добра.

— Значит, без хитрости никак? — Улыбнулся я ему.

Он пожал плечами, смотрел на меня, ждал.

— Идем мы тогда к Чертопольским воротам, малым отрядом. А ты здесь стой, жди. Как сигнал дадим, в рог трижды протрубим, да знамя над воротами поднимем, тогда до нас мчись, всю силу поднимай.

Глава 23

Москва. Кремль.

Василий Шуйский не спал всю ночь.

Уже не первую. Какую по счету? Он уже и счет потерял. Время, дни, свет и тьма — все смешалось в его голове. Она кружилась, порой даже идти было тяжело, днем, когда работы много. А ночью так вообще беда. Не то явь, не то сон — все смешалось. Кому скажи, засмеют. Глаза слипались, но тут же, как только он, казалось бы, проваливался в сон, чья-то сила вырывала его оттуда. В липком, холодном поту, с трясущимися руками. Это еще не плохо. Порой бывало со стоном или даже криком.

Слишком много всего вокруг, слишком давит власть, слишком уж сводят с ума все эти новости.

Кругом измена! Воры, тати, предатели проклятые!

Чем дольше он сидел на троне, тем больше понимал своего врага Годунова, Бориса. Бояре друг друга подсидеть всегда хотят, а уж к царю то отношение иное. Казалось бы, повиноваться должны, но нет. Нет! Все эти князья и думные мужи, все они мечтают нож в спину вонзить. Все смотрят, словно волки. А он, что он? Он же дал им все, что они хотели.

Царь открыл глаза, уставился в потолок. Он был там, где-то за темнотой, окружавшей его.

Кровать давила. В груди что-то сипело, хрипело. Сердце молотило как умалишенное. Где же сила, где молодость, где лихость? Куда ушли? Покинули Василия они. За последние годы он особенно постарел. Даже нет, за месяцы. Как Скопин умер, как на юге этот казак дурной появился, упырь чертов, Игорем себя прозвавший.

Видано ли — татар, казаков, людей служилых собрал. Ведет к Москве. Говорят, упырь он настоящий, дьявол во плоти. Запугал всех, всех своей колдовской воле подчинил. Монастыри жжет, людей мучит, и даже мертвецы под знамена его богомерзкие встают.

И кому одолеть его?

Шуйский лежал, смотрел во мрак. Кому? Только ему — царю истинному, богом помазанному. Единственному правителю Руси.

Но чем останавливать, войска-то нет. Пало оно. Растворилось.

Ворочался Шуйский, не понимал сколько времени. Темнота сводила с ума. Строила образы. То паук мерещился в углу огромный, размером с шапку бобровую, то женщина в белых одеждах. То казалось, что звенит кто-то цепями за дверью. А то сам этот колдун являлся и говорил с ним. О чем? Да кто же упомнит. Сводил он царя с ума видениями. Так, ему Мстиславский говорил, когда откровенный разговор у них с князем случался. Колдун он. Молиться надо и воду святую пить. В ней вся сила. Она сбережет. А царство отстоим. Весте! Вместе отстоим.

За дверью что-то послышалось. Шуйский дернулся, вскочил, но тут же без сил рухнул обратно со стоном боли.

Ладно! Там же стража. Люди хранят его покой. Так отчего же ему так страшно? До колик в животе, до скрипа зубами и до дрожи в коленях.

Безумие. Проклятие. Он же дал им все! Всем этим боярам, князьям и придворным. Сохранил традиции. По местничеству судил, как деды, прадеды, как испокон веков было! Вернул все то, чего желали они. Все ли? Нет, конечно, не все. Всем всего дать невозможно.

Да, надо позвать жену. Взять ее, это поможет, успокоит, придаст уверенности и сил.

Поднялся, сделал шаг…

Во мраке он внезапно вырвался из минутного состояния дремы. Весь в липком поту, трясущийся неведомо отчего. Помотал головой.

Он лежал в постели и никуда не поднимался. Простыни мокрые, подушки липнут к голове, волосы тоже все в поту.

Ненавижу! Все это сводит с ума. Ненавижу! Хотелось кричать, но что это изменит?

Там за дверями звуки. Или нет, кажется, тишина. Прислушался — вроде да, никого и ничего. Стража хранит его покой.

Решил все же позвать жену, Марию Петровну. Так будет лучше. Это придаст сил. Поднялся. Оперся о кровать, ноги слушались плохо. Задумался. Хотя какая она к чертям Петровна? Машка, Машенька. Хоть и не девка, двадцать четыре года как-никак, но он старше ее больше чем в два раза. Годы! Как же много, как тяжело. И с каждым годом все сложнее. Обрюзг, ослаб, сон потерял. Здоровье.

Закашлялся.

Собрался, все, думая, нужно звать Машку. Нужно, чтобы согрела его постель.

Поднялся… Он же вроде бы уже шел, или нет? Что с ним, как так выходит? Третий раз с кровати встает, или первый?

Двинулся к двери из спальни. Там слуга должен быть. Охрана. Кто? Кто караулит его сон? Он не помнил имен и уже не всегда узнавал лица. Довел его проклятый трон до края. И брат, и все эти бояре.

Мотнул головой.

Предатели! Брата-то нет уже в живых. Или слухи это все. Или что? Слезы накатили. Нет, нет. Усталость это все. Надо поспать. Дмитрия, родную кровь потерял. Доверил! Доверил ему войско и что? Где оно, где он сам? Все потерял. Даже самый верный, самый близкий человек, казалось бы. Родной брат и так предал. Не оправдал надежд.

Губы сами зашептали слова страшного проклятия.

Встряхнулся, мотнул головой. Оказалось, что сидит он на краю кровати. Как он здесь оказался, ведь шел к двери? Зачем? Позвать хотел. Кого? Жену, точно.

Вспомнил, что родила она недавно. Ходит еще с трудом. Девки помогают. Передумал. Толку. Слезы, сопли, отбиваться еще будет. Умолять, просить. А он? Он так ослаб, что и не сможет. Но… что же делать?