Патриот. Смута. Том 10 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 36

— Да, отец, еще за людей радею. — Добавил я. — Без людей земля бурьяном порастет.

— Я одного понять не могу… — Вот, видимо, карты раскрываться наконец-то начали. А то вокруг да около ходит, думает как зайти. — Как ты у Мстиславского был, служил ему, а тут… Против него встал?

— Все просто, отец. — Я вновь глуповато улыбнулся, чтобы казаться ему одухотворенным простачком. Лучше так, поглядеть что он задумал, а дальше уже действовать по-своему. — Во-первых, со свету сжить он меня хотел. Дал письма подметные и людей подговорил убить меня. Вот с этого все и началось. Ну а второе, изменила меня дорога на Дон. Ох люто изменила. И пословицу я припомнил, что за одного битого, двух небитых дают.

Недоверие я видел в его глазах. Начал понимать, что не понимал патриарх, как я смог людей собрать. Думал, и я в этом все более убеждался, что марионетка я. Только вот некоторые поступки вразрез с этим мнением шли. Так-то везение — удалось мне Москву взять. Войти. Лихость — Мстиславского здесь прямо во время заговора свалить, посечь.

Но!

Там. Где основные силы мои стоят — вовсе не мои они, а… А вот интересно чьи они для Гермогена.

— Сын мой. С Мстиславским ладно. А войско. Как же? Ты же один там… Одному же не управиться.

Точно.

— Отец. Понимаю сомнения твои. — Я резко изменил свое выражение лица. Распознал, значит, давить надо. Показать, что не стоит за мной никто. — Но, скажи мне, а кто за Русь встать сможет? Кто войско поведет? Кто Ляхов бить будет? Мои люди за боярами не пойдут. — Я поднес ладонь к горлу. — Вот где власть боярская у них всех. У людей простых. Яды, наветы, письма подметные. Довели страну до Смуты. Кто? Бояре.

Патриарх чуть отшатнулся. Не ждал он от меня такого набора, но почти сразу совладал с собой, а я продолжал.

— В войске моем и Романов, и Ляпунов, еще несколько людей известных на всю страну. Только… — Я пристально всмотрелся в глаза его и увидел там то ли нарастающий страх, то ли непонимание и растущее уважение, что ли. Кого он видел во мне? Ангела или дьявола? — Только. Все они мне служат и мою волю выполняют. А что до царя. На трон я садиться не хочу. На земле людей много, уверен, достойней меня кто есть. А пока Собор будет собираться, мы ляхов бить пойдем. И ты мне, отец, благословение свое дашь и войску моему. И тогда одолеем мы их. И эту погань сектантскую… — Черт, а знает ли он такое слово-то? Да плевать. — Фанатиков этих, иезуитов с земли нашей изгоним. Это я тебе говорю, Игорь Васильевич, правнук Василия третьего, который отцом Ивану Великому приходится.

Ну, кинулся я в омут. Тоже карты раскрыл, смотрел на реакцию патриарха. А тот замер, словно вкопанный.

— Ты? — Глаза его округлились.

— Я. — Оскалился злой улыбкой. — На то бумаги есть и свидетельства. И татары родство мое признали в Степи уходя, битые моей рукой. И ляхи признают. Только… Хоть так выходит, что трон мой по праву, не желаю я на него вот так садиться, как всякие заговорщики и изменники. Собор должен быть.

— Не может… Нет… Невозможно…

— А коли не веришь, то невеста у меня тоже есть. — Я подошел совсем близко, прошептал тихо на ухо Гермогену. — Дочь Федора Ивановича. И свидетельства, и документы. Тоже все есть. Так что… Я по праву крови за Русь святую меч свой поднимаю. А ты, владыка, думай. Крепко думай. Со мной ты, или против меня. Мне третьего не нужно.

Он отстранился, перекрестился. В глазах его страх я увидел. Но и какое-то невероятное уважение. Этот ужас, что бушевал сейчас в груди патриарха, был из разряда — «Боятся, значит, уважают».

Он мотнул головой, перекрестился, прошептал одними губами, но я услышал.

— Если ты ангел падший, то не посмел бы войти в стены собора… А если ты ангел небесный…– Он вновь перекрестился. Губы его затряслись.

— Благослови, отец. — Проговорил я холодно. — И отпусти. Дел много мирских. А ты пока за нас всех, за меня, за войско христолюбивое молись. Крепко молись, отец.

Он, явно не очень понимая что говорит, перекрестил меня и что-то произнес.

Я поклонился ему уважительно так, кивнул больше.

— Храни тебя господь, отец.

Повернулся, двинулся к своим. За спиной услышал слова истовой молитвы.

Телохранители встретили меня с удивленными лицами. Я молчал, не говорил ничего, да и смысла не было. Вышли наружу. Здесь уже вечер властвовал. Солнце постепенно клонилось к горизонту. А дел у меня только прибавилось. Ваньки нет, баньку топить отрядил нескольких бойцов. Выдал еще несколько поручений по организации. Выслушал еще нескольких вестовых.

В целом — все рутинно, все обыденно. Город после попытки массового пожара приходил в себя. Торг разошелся. Гарнизоны башен бунтовать даже не думали. Все местные служилые люди, которые охраной занимались, приняли мой приход как данность. Видимо уже привыкли, что власть меняется, а служба идет.

К тому же слухи о болезни Шуйского и предательстве Мстиславского разошлись быстро. А то, что я спас город от огня и убил князя, который переворот устраивал, а себя царем не назвал — вызвало у многих уважение.

Слухи о Земском Соборе также разлетелись, и простой народ принял их очень позитивно.

До отдыха нужно было проделать еще два дела.

Первое — основное. Роздал приказы бойцам из сотни Якова, самым опытным. Готовили они ту самую «рыбалку», только готовили так, неприметно, по моему наставлению. Дальше выдал Чершенскому старшему, вернувшемуся утомленным и прокопченным, задачи на завтра. Некое развитие поимки ломившихся в кремль заговорщиков.

А именно: рано поутру подняться до рассвета, взять местных по одному на десяток и пройтись по списку адресов. Список был составлен пленными заговорщиками, захваченными вместе с Мстиславским. Задача — никого стараться не убить, схватить, привести в кремль и допрашивать. Это должно было помочь переловить и устранить примерно девяносто, если не сто процентов сочувствующих иезуитам людей.

Может, конечно, приближенные к князю знали не всех, но у нас впереди еще ночные допросы.

При мысли об этом я вздохнул. Но скрепил сердце. Да, работа по наведению порядка она такая — нелегкая. Совсем.

Уверен, там среди схваченных будет что-то интересное. Ведь это основная боевая группа попытается ночью нас поджечь, убить охрану и сделать то, что не удалось в храме. Их мы ждали и готовились.

Ну а второе дело — допросить этих незадачливых убийц.

Пришлось делать это самому, потому что убивать они же шли меня, а значит, и давить их, вытягивать из них информацию тоже мне. Это особое психологическое давление, когда жертва внезапно меняется с охотником местами. И охотник понимает, что он не в тех условиях.

Действовать решил жестко ввиду недостатка времени и полнейшего отсутствия сострадания к этим фанатикам.

По моему приказу их привели, всех четверых в приемные покой. Там под охраной я начал рутинную работу. Как обычно, запугивал, давил, убеждал, апеллировал фактами, угрожал. Одному пришлось в плечо вогнать свой бебут, потому что только я дал ему слово, как начались привычные мне уже слова про собаку, пса и прочее.

За полчаса работы удалось выяснить и подтвердить примерно то же самое, что сказали мне два других иезуита. Русский, тот мальчишка, который сдрейфил быстро и все выдал еще в тронном зале, и немец, с которым пришлось повозиться.

Только из интересного и я был уверен, что это правда — ни о каком ночном налете они были не в курсе. Говорили, что они — последние из верных и должны были отдать свои жизни за правое дело. За орден. И обретут они, как мученики царство господне. Правда, говорили сбивчиво, во всех своих фанатичных мотивациях путались, и это значило, что обработали их хоть и хорошо, но впопыхах. Видимо, Мстиславский готовил запасной план на всякий случай. А может быть… Не Мстиславский.

Когда речь зашла о том, кто за ними стоит, они долго уходили от ответа. Но все же удалось мне наконец, играя фактами и давя силой, выбить имя — Куракин, Иван Семёнович. Он, дескать дал им поручение днем. А сам отъехал к Жигмонту с вестями. Они должны были ему письмо послать о том — удалось или нет. С вестовым. Точнее, письмо отправится само с человеком, ведь все они скорее всего погибнут к вящей славе божией и отправятся ни куда-то, а прямо в рай пред ликом господа.