Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел - Страница 38

— Помилуй, Господи, собаку польскую, — тихонько шепнул стоящий слева от меня Государь и перекрестился.

Честно за Иону молится, от всей души, просто Богу врать себе не позволяет.

Вторая большая боль будущего Митрополита — банальный передел собственности и влияния. Не одно поколение местного духовенства было Православным только «по работе», в быту совершенно «ополячиваясь» в прикладном смысле: наводили с католиками связи, женили детей, проворачивали совместные «темки»… Новый начальник просто не сможет себе позволить совсем не вмешиваться, а местные мощной «ревизии» совсем не хотят.

— … упокой душу усопшаго раба Твоего, идеже призираеши на смерть, и даруеши покой… — делал свою почетную работу Гавриил.

Хорошо ему: храм стоит, свечи горят, службы служатся, а дальше не его проблема. Мы с Государем, конечно, на «поновление фресок» в масштабе всего Киева скинулись, а Гавриилу подарком сакральным поклонились отдельно: из Цареградской Софии иконка теперь в «истинной Софии». От такой сопроводительной фразы игумен даже прослезился и понял, что креститься ныне нужно двумя перстами.

Ох уж эти персты! Тоже же проблема, и колоссальная: ежели Москва в лице Государя от трех перстов плевалась, почему киевляне не должны плеваться от двух? Здесь на много десятилетий работа, и тоже, прости-Господи, кровавая. Не будь за спиной Ивана и Московского Патриарха разбитых Сулеймана, Сигизмунда и колоссальной горы вырванных из магометанских лап Православных святынь, было бы совсем трудно, а так есть надежда не мытьем, так катаньем лет за полста разобраться. В целом это верно для всех проблем, но потенциальным Митрополитам от этого нисколько не спокойнее.

— Вовремя помер, прости-Господи… — снова высказал то, что было на сердце Иван Васильевич.

Я им недоволен. Не потому, что он в яму сослать за удар по печени при первом удобном случае возжелал — напротив, он от него только в пользе и лояльности моей укрепился — а потому что я бы на его месте «новые территории» от податей не освобождал. «Коренную» да незаселенную части Руси — дело одно, ибо заслужил народ, а этим за что? За то что с цветами встретили? Так они и Сигизмунда ими встречали, совсем ничем не отличаясь от любого другого часто переходящего из рук в руки города.

Может я просто параноик, но Иван рискует угодить в классическую ловушку: платить завоеванным народам за то, что им приходится «терпеть оккупацию». Именно так, потому что после «горе побежденным» боятся рыпаться, а когда завоеватель осыпает тебя привилегиями, плечи сами собой норовят расправиться пошире — ежели платит, значит ощущает собственную неправоту.

В эти времена, впрочем, на общей волне эпичных побед и реально массово разделяемом желании жить в единой и неделимой Руси может и прокатить. Дай Бог, чтобы прокатило, и заодно над душою Ионы смилуйся: в самом деле вовремя умер, собака польская, но он же не со зла, а просто так случилось.

— Ох вовремя! — разделил общее мнение стоящий за нашими с Государем плечами Сильвестр, лучше меня и Царя вместе взятых ощущающий всю глубину предстоящей работы. Вырубленные в камнях самой Церкви века иного устройства ворочать — это вам не дьякам приказным новую должностную инструкцию спустить.

— Вечная па-а-амять… — затянул хор.

Государь шагнул вперед, нагнулся над гробом и приложился к сложенным на кресте рукам Ионы. Перекрестившись…

— Царствие тебе небесное, собака польская.

…Он отошел, и к холодным рукам приложился я, воздержавшись от личностных комментариев. Хороним-то человека, но почитание выражаем сану.

— Царствие небесное.

Далее — наш Сильвестр, а после — компактная, на десяток человек очередь из киевских батюшек высшего сана. Камерно Иону в последний путь провожаем.

На гроб уложили крышку, и неизбалованный (слава Богу!) похоронами я в очередной раз поразился, как гулко и безнадежно звучат удары молотков под храмовыми сводами.

Тяжелые двери Софии открылись со скрипом, впустив прохладный, пахнущий большим, живым городом воздух, в котором уже чувствовались едва уловимые нотки скорой зимы. У храма стояла плотная, молчаливая, одетая в черное и темно-серое толпа. Ни криков, ни плача, ни разговоров — простой люд сюда не пускали, а собравшиеся «лучшие люди города» не хуже церковных иерархов чувствовали зависшую в воздухе неопределенность.

Мы с Государем, Сильвестром и другими ближниками шли чуть позади гроба, время от времени осеняя себя крестным знамением. У врат Софии за нами послышался неразборчивый шепот, а потом — голос Переяславского епископа Феофана, который в составе свиты еще вчера живого Ионы встречал нас хлебом-солью и молебном:

— Государь, не вели казнить, вели слово молвить.

Много лет «агентурной работы» на Москву за плечами епископа, и плату он еще давно, еще до битвы с Сигизмундом, в письме, попросил единственную: защитить его от тяжелой доли «Митрополита переходного времени».

— Говори, батюшка, — не оборачиваясь бросил Иван.

— Слухи по городу летают нехорошие, — он сделал паузу, словно проверяя, готовы ли его вообще слушать.

Ну не любит плохих новостей начальство.

Государь прерывать не стал, и Феофан продолжил смелее:

— Будто Иону москали убили.

— Пущай, — отмахнулся Иван.

— И еще, — заторопился Феофан. — Что душу ты, Государь, прости-Господи, — истово перекрестился. — Антихристу за огонь и удачу воинскую продал.

От давным-давно вызывающего неприятный скрежет на душе, но похороненного под многократными «да ежели сейчас Антихристом не прозвали, стало быть уже и не прозовут», впервые кем-то при мне озвученного тезиса я чуть было не запнулся и колоссальным усилием воли заставил себя снисходительно вздохнуть и перекреститься. «Не ведают, что творят».

— Во люди, я им милости великие, а они мне — этакую погань! — скривившись от отвращения, Иван перекрестился. — Ступай, батюшка, не береди душу, — послал Феофана и посмотрел на меня. — Не смурней, Гелий, — рассмотрел тревогу сквозь мою маску. — На кой те душонка моя? В Мытищах поставить да любоваться? — весело подмигнул.

Пришлось ответить улыбкой и крепко запомнить столь же тонкий, как нотки подступающей зимы в воздухе, намек.

Глава 21

Один из главных активов Америки, о котором обычно не говорят в силу почти полной невидимости оного в тени печатного станка — это свобода от истории внутри самой себя. Новый континент, новое государство и единая религия в виде доллара сотворили чудо, позволив бытовому шовинизму не развиться во что-то реально общественно опасное. Массово — от единичного придурка ни одна система не застрахована.

Европа полна старых обид, и такое положение сложилось еще задолго до моих прежних времен. Во времена нынешние обиды почти всегда лишены национального масштаба, зато на других уровнях рубилово идет не хуже, от сакрального (в глобальном замесе «кто тут Рим?» мы с Государем ныне активно участвуем) до совершенно личного: «сын мой, мы, условные бароны де Шателье, люди чести, а вот бароны де Совиньон — алчные порочные свиньи. Наши с тобой деды и отцы воевали с Совиньонами, потом тем же всю жизнь занимался я. И тебе придется делать так же. Совиньоны — жалкие трусы, и, если бы не их любовь к сидению в крепком родовом замке…».

Битва брони и снаряда существует столько же, сколько сама война. Крепости — всего лишь этап на ней. Пушки и более примитивные стенобитные орудия — ключик при умелом использовании хороший, но не абсолютный. А вот врученный мной благодарному человечеству огонь… О, это совсем другая история! Даже если какой-нибудь геополитический актор собрал добротный артиллерийский парк и умело его применяет, все равно приходится штурмовать вражеские крепости: да, через разбитые ворота и дыры в стенах это делать приятнее, чем штурмовыми лестницами, но тоже очень больно.

Огонек же ставит под угрозу не стены с воротами, а существование самой крепости. Крепости, в которой живут люди. Порой — весьма состоятельные. Хотят ли они, чтобы из-за очередной разборки между аристократичными баранами их активы обернулись пеплом? И хочет ли условный барон (или даже король), чтобы его собственные влиятельные подданные на него сильно обиделись? Ну конечно же нет!