Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел - Страница 39

Пока мы с Государем возились с Сигизмундом, Европа уже успела немножко поиграть «со спичками». Покуда горели родовые замки, чисто «боевого» характера крепости и прочая мелочевка, было будто и нормально, никто за пределами локальных конфликтов ничего такого не замечал. Но когда мы благополучно вернулись из Киева домой и спокойно себе зимовали, в Европе случилось непоправимое.

Началось «непоправимое», как водится, не одним днем, а задолго, еще до чумы, когда набрало силу движение гугенотов. В богатой Франции, где многие столетия шла феодальная возня, в ходе которой собственность и влияние были поделены между сильнейшими игроками, зарождение такого движения было всего лишь вопросом времени. Не большевики первыми поняли, что Церковь как-то подозрительно богата и сильнее всех заинтересована в консервации существующего миропорядка. Гугеноты — это «протестанты скрытого залегания», то есть, говоря современным языком, могущественная террористическая сетка. Когда Францию захлестнула чума, гугеноты сильно прибавили в весе: такая богатая и важная Церковь оказалась неспособна защитить паству, а стало быть, и сама по себе в грехах погрязла.

Мы здесь, в спокойной и жизнерадостно коптящей трубами в промороженные зимние небеса Москве, не знаем, кто и когда принес огонь одному из топовых гугенотов, адмиралу Гаспару де Колиньи, но разузнали о самом Гаспаре: служил мужик не Королю да Церкви, а Франции. Той Франции, которую видел в мечтах, а не реальной. Он мечтал о Франции пересобранной, очищенной от алчных католиков, и такой трогательный патриотизм сделал адмирала для своей страны опаснее, чем все внешние враги вместе взятые.

Когда чума ушла, люди оплакали павших, разгребли первую очередь последствий и уперлись в старое доброе «так дальше жить нельзя». Пронизавшее всю Францию снизу доверху движение гугенотов лучшего момента для активизации выбрать попросту не могло, и по всей стране началась кровавая суета под названием «гражданская война». В одном из ее раундов адмирал Колиньи отдал своим людям приказ сжечь славный город Каркассон.

Даже не представляю, что в этот момент почувствовали все, кто хоть что-то имел. Крестьяне уже давно махнули рукой на причуды господ, с молоком матери впитав тезис «лендлорд тебе не друг, а система», а купцы, магнаты, аристократы, мещане из едва успевшего зародиться «среднего класса» — вот им сожженный Каркассон точно будет годами сниться в кошмарных снах. Это — то, что зовется «экзистенциальной угрозой». Стены и право больше неспособны защитить собственность. Стены и право больше неспособны защитить стабильность, а будущее в одночасье перестало быть хоть сколько-нибудь прогнозируемым. Как кредитовать воинственных мужиков в красивых латах, если раньше возврат и проценты гарантировались его крепкими городами? Как планировать нормальные инвестиции в реальный сектор экономики, если буквально завтра придет пачка голодранцев с катапультами и сожжет все к чертям?

Мощнейший удар по самым основам бытия наложился на последствия чумы, удвоился обилием непокорных центральной власти людей вроде гугенотов или просто очень амбициозных феодалов, и умножился десятикратно решениями последних предъявить соседям длинный счёт.

Будучи продуктом совсем других времен, я прекрасно понимал, какой хаос набирает силу в Европе, и на этом фоне наши, региональные разборки казались мне даже милыми: здесь о макроэкономической стабильности и ее прямом влиянии на всё человеческое бытие покуда не задумываются, поэтому чисто конкретный Иван Васильевич чисто конкретно отжал у конкурента чисто сакральный титул «Государя всея Руси». Да, к этому прилагается податное население и торговлишка, но это же такая мелочь в сравнении с исторического масштаба понтами! Низкий, без всякой иронии, поклон Государю за то, что он с высоты своей сакрализации о торговлишке радеет.

С титулом Сигизмунд потерял и собственную жизнь — там, где в оригинальной истории Иван мог себе позволить надрывать жилы вверенного ему Господом народа в Ливонской войне, специфической вертикали власти Речи Посполитой хватило одного поражения, чтобы шляхта решила сменить короля.

Трансильвания с Венгрией сейчас — маленькая, симпатичная и довольно вкусная для больших игроков территория. Покуда Сулейман был силен, его «крыша» помогала балансировать между Оттоманщиной и Габсбургами, имея с обоих сторон привилегии и не имея критически неприятных проблем. Баланс ныне упразднен, и перед Трансильванией в полный рост встала угроза завоевания большими соседями. Неудивительно, что в предложение шляхты посидеть на троне побольше Янош II Сигизмунд Заполья вцепился как в единственный реальный шанс не только сохранить, но и преумножить своё.

У нас его зовут по-простому, «Жигмондом». Жигмонд — племянник покойного Сиги и внук Сигизмунда прошлого, по прозвищу «Старый». Кровь Ягеллонов стала хорошим оправданием претензий на трон, а слабость нового монарха в контексте шляхетской возни в тени трона послужила фундаментом согласия магнатов. В мои времена такое называлось «компромиссным кандидатом». А еще Жигмонд столь же напуган, как и шляхта — во время похода на Царьград и обратно мы же легко могли сделать маленький крюк до его владений, и то, что не стали, подтвердив отсутствие к нему претензий по дипломатическим каналам, здесь ничуть не помогает: Европа хорошо знает истинную цену пафосным договорам о «вечном» мире.

Страх — хороший союзник, когда нужно подписать бумажки и очень плохой на дистанции. Не затерпит утрату Киева шляхта, не уверует в отсутствие дальнейшей агрессии (и правильно сделает!), а потому в ближайшие годы будет рвать жилы и глотки, пытаясь выработать сначала единое понимание будущего, а потом в попытках претворить его в жизнь. Бодайтесь, господа, времени у вас много — лет пять, и будет очень здорово, если вы потратите его на обслуживание личных амбиций целиком. Мы тут в своей деревне на Жигмонда возлагаем осторожные надежды: опытный деятель, на интересах чужих играть хорошо умеет, и первые годы правления со стремящейся к абсолютной вероятностью будет заниматься тем, чем и должен нормальный король: стравливать могущественные кланы и искать баланс. Ну и следить, чтобы его «коренные» территории, вошедшие в Речь Посполитую в формате личной унии, не пали жертвой шляхты и внешних врагов.

Договор «о вечном мире и свободной торговле» подписал еще коллективный актор в виде «регентского совета» при пустом троне, а Жигмонд его зафиксировал. Удобно — теперь можно спокойно пользоваться картами навроде тех, где планировали кампанию: они теперь снова не «устаревшие», а актуальные. Как в воду глядели предки!

Транзит людей, капиталов и товаров через Балтику и земли Речи Посполитой у нас теперь есть, и Жигмонд сотоварищи не посмеют это переиграть в те же лет пять минимум. Государь доволен, прибалтийские элиты — тоже, потому что товарооборот растет не по дням, а по часам, и от него богатеют все, кроме англичан, которым приходится торговать на общих условиях, а это всегда не так выгодно, как монопольный торговый путь.

Ну а Государев двор при моем участии очень некрасиво, показательными казнями и усилением контроля очищался от паразитов и обрастал паразитами менее обременительными. Вот лично мне маржа с поставок совсем не нужна, но очень нужна тем, кто меня окружает. Брошенная епископом фраза об Антихристе мечом нависла надо мной, и я как мог старался «запитать» на себя как можно больше интересов. Может и под Антихристом человек ходит, но ему это настолько выгодно, что за Антихриста в церкви молится сутками напролет.

Мытищи — просто благодать! Фактура на паразитов была предоставлена еще до похода на Киев, кухня Государева приведена в полный порядок тогда же, поэтому по возвращении мне понадобилась всего пара недель на добивание «хвостов», а после я со спокойной душой отбыл домой, чтобы за всю зиму появиться в Москве лишь дважды, на особо важных Государевых пирах. Ощущение жизни в пути и траты времени на чужие проблемы, давящие еще хуже клейма Антихриста, наконец-то исчезли, и я впервые за долгое время ощутил сладкую субстанцию, зовущуюся «стабильностью». Меня не дергают, на меня не вешают лишнее, поэтому можно наконец-то сидеть дома и заниматься проектами.