Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша - Страница 68

Его тело резко дёрнулось, из груди вырвался приглушённый, хриплый стон. Я почувствовала, как под моей ладонью всё напряжение собирается в один тугой, пульсирующий узел, а его дыхание вырвалось облачком инея мне на плечо. Его хватка на моём запястье ослабла на миг, и я использовала эту слабость. Моя ладонь рванулась вниз, к его поясу.

Пальцы впились в верхнюю пуговицу, сорвали её, и тут же скользнули ниже, под пояс. Я обхватила его член, уже без барьера из ткани. Кожа была горячей, почти обжигающей, и я почувствовала, как под ней дрогнула каждая мышца. Я провела ладонью снизу вверх, медленно, оценивая, дразня, а затем снова сжала, уже увереннее, твёрже, заявляя о своём праве.

Аррион оторвался от моей груди. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым.

— Юляяя… — в голосе прозвучало предупреждение, но в нём не было силы приказа. Была хриплая, тёмная нота, которую я слышала впервые.

— Что, император? — я наклонилась к его губам, наши дыхания смешались. — Инвентаризация проходит в штатном режиме. Обнаружен критический дефект системы сдерживания. Рекомендован… немедленный демонтаж.

Он фыркнул, притягивая меня ближе, и этот звук потонул в новом поцелуе. Глубоком, влажном, бесцеремонном. Пока наши языки сражались, руки завершали начатое. В этой слепой, яростной близости, где каждое движение было и борьбой, и помощью, мы сбрасывали последние преграды: тяжелую ткань, мокрый бархат, все условности мира над нами. Только сцепление наших тел удерживало нас на плаву в воде, что кипела вокруг, смывая всё, кроме сути.

И этой сутью, обнажённой и неоспоримой, стали мы — две души, слившиеся в едином порыве. Наши тела, освобождённые от всех барьеров, наши желания, сбросившие маски притворства. Последняя преграда растаяла, унесённая ласковым течением вместе с клочьями ткани. И тогда наши тела стали одним целым.

— Все, — выдохнул Аррион, и в этом слове слышалось крушение всех стен, — Никаких игр больше. Только ты и я.

Мужские губы снова нашли мою грудь, но теперь не для мимолетного поцелуя. Он обхватил сосок целиком, влажно и жарко, кончик языка тут же начал неистовый, круговой танец вокруг чувствительного бугорка. Я вскрикнула, точнее, из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук. Зубы слегка задевали кожу, не боль, а короткое замыкание, от которого током ударило прямо в низ живота.

Его свободная рука скользнула между нами. Я почувствовала, как его ладонь целиком накрыла низ живота, и кожа под ней встрепенулась, зажглась. Потом его пальцы поползли вниз. Медленно, неумолимо.

Большой палец лёг в ложбинку ниже пупка, а остальные рассеялись по дрожащей коже бёдер, шершавые подушечки оставляли на ней невидимые следы. Я замерла, впиваясь взглядом в своды пещеры, стараясь не дышать, не выдать, как всё внутри свернулось в тугой, раскалённый шар ожидания.

А потом он коснулся. Не сразу, не грубо. Кончики пальцев скользнули по самой чувствительной, спрятанной точке. Один раз. Два. Круговое, скользящее движение, от которого дыхание застряло в горле, а ноги сами собой раздвинулись шире, впиваясь в его бёдра.

Один палец, твёрдый, уверенный, скользнул ниже, нашёл вход, уже влажный и пульсирующий, и вошёл. Неглубоко. Всего на фалангу. Я резко вдохнула, и он замер, прислушиваясь к дрожи моего тела. Потом вошёл второй. Уже глубже, растягивая, заполняя, и медленно, с чудовищным самообладанием, начал двигаться, вперёд-назад, вкручиваясь, находя каждую складку, каждую скрытую точку напряжения.

Это была пытка. Блестящая, изощрённая, от которой хотелось кричать. Я рванула головой, пытаясь уткнуться в его плечо, спрятать лицо, сохранить хоть крупицу себя. Но его рука молниеносно впилась в мои волосы у виска, мягко, но неумолимо оттянув голову назад. Я оказалась прикована к его взгляду — синему, абсолютному, выпивающему душу через мои широко раскрытые глаза.

— Нет, — прошептал Аррион, — Смотри на меня. Я хочу тебя видеть.

И я смотрела. Задыхаясь, теряя фокус, но смотрела прямо в его глаза, пока его пальцы стирали одну за другой все внутренние границы, оставляя только голую, трепещущую реальность. Контроль, которым я так дорожила, таял, как иней от его дыхания на моей коже. И когда следующее, безжалостно точное движение его пальцев внутри меня выбило из груди воздух, вместе с ним вырвалось и единственное слово, которое ещё имело значение:

— Аррион…

Услышав своё имя, произнесённое не в гневе, а так, он замер на миг. Потом в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и торжествующее. Его губы прижались к пульсирующей вене на моём горле, и я почувствовала, как они растягиваются в ухмылке, прежде чем он прошептал прямо в кожу:

— Ну что, кошечка? Сдаёшься?

Слова обожгли, но не больно, а сладко. Как прикосновение языка к вспыхнувшей коже: резкое, влажное, оставляющее за собой лишь нарастающий, нетерпеливый жар. В его голосе не было приказа, только отточенная провокация, брошенная с той самой сладкой, опасной усмешкой, что пряталась в уголках губ, прежде чем коснуться моей кожи. Он играл. Как всегда. Растягивая момент, как тетиву, испытывая на разрыв мои границы, проверяя, дрогнет ли рука, запросит ли душа пощады в самый неистовый миг.

Игра? Хорошо.

Правила? Отныне — мои.

Поле боя?

Вот оно, под моими ладонями, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца о рёбра, между нашими телами, вспотевшими от одного желания.

Но я не собиралась сдаваться. Даже сейчас. Особенно сейчас. Пока его пальцы владели мной, вышибая изнутри постыдные, сладкие стоны, моя рука рванулась вниз не для ласки, а для захвата. Если в первый раз это была разведка, дерзкий намёк, то теперь объявление войны. Яростной, без правил.

Я обхватила его член вновь, но на сей раз не изучающе, а с единственной, ясной целью: подчинить. Ладонь обняла его полностью, от основания до головки, чувствуя под тонкой, горячей кожей пульсацию и твёрдость.

Я начала движение. Не сразу быстро. Сначала медленный, тягучий проход снизу вверх, когда большой палец с лёгким нажимом проводил по всей длине, собирая влагу с чувствительной головки. Потом обратно, чуть быстрее, сжимая чуть сильнее у основания, чувствуя, как под пальцами дрогнула глубокая мышца.

Ритм родился сам — не дразнящий, а властный. Вперёд-назад, с постоянным, увеличивающимся давлением, ладонь скользила по его коже, которая становилась всё более влажной, более податливой, более моей. И с каждым таким движением его собственный, выверенный ритм внутри меня начинал сбиваться, становился отрывистым, отчаянным, зеркалом того, что я делала с ним.