Подарок для Императора (СИ) - Михайлова Алиша - Страница 9

Что же это может быть?

Мысль врезалась в сознание чётче и жёстче любого тренировочного джеба: он нервничает. Серьёзно нервничает. Не просто из-за нападения, а из-за чего-то большего. Эта сорвавшаяся магия, этот взгляд, в котором на долю секунды вспыхнуло не царственное раздражение, а голая, почти паническая ярость… Отчаяние? Страх? У всесильного императора оказалась ахиллесова пята. И, кажется, я только что на неё нечаянно наступила.

Интересненько.

Значит, игра пошла не по его скрипту. И у меня на руках внезапно оказалась не пустая карта, а… возможность. Шанс. Почва для разговора на равных, а не с позиции пойманной зверушки.

Я медленно, с преувеличенным наслаждением, доела последний кусок круассана. Пальцы были липкими от мёда. Я облизала их, не сводя с него глаз. Не торопясь. Потом опустила руку на стол ладонью вниз.

— Что-то ты, царь, сегодня нервный, — голос мой был низким, без единой нотки сочувствия. — И магия у тебя какая-то… нервная. Срывается. Так обычно бывает, когда загоняют в угол. Кто это у тебя такой шустрый, а? Уже и в спальню пробирается.

Аррион не шелохнулся. Но все его тело, застывшее в идеальной, неприступной позе, на миг окаменело еще сильнее, словно его отлили из бронзы, а не из плоти.

Он не сдвигаясь с места, лишь медленно, очень медленно поднял голову. Солнце, бившее в окно за его спиной, превращало его фигуру в тёмный, почти безликий силуэт, окаймленный золотым ореолом.

— Заметно? — прозвучал его голос.Не взволнованный. Не злой. Заинтересованный. Холодно-заинтересованный. Он сделал шаг вперёд, выходя из ослепительного света. Его лицо проступило из тени — жёсткое, с новой, опасной собранностью во взгляде.

— Хорошо. Значит, инстинкты у тебя работают.

Его реакция оказалась неожиданной: вместо того чтобы занять своё место, он медленно двинулся вокруг стола. Шаги бесшумные, размеренные, словно у хищника, который неторопливо очерчивает круг, отрезая жертве пути к отступлению. Мои плечи непроизвольно напряглись, спина вытянулась в струну. Я не поворачивала головы — лишь боковым зрением следила за его перемещением, чувствуя, как нарастает напряжение в воздухе.

Он остановился прямо за моим стулом.

Я чувствовала тепло его тела, доносящееся сквозь тонкую ткань рубашки, улавливала тот же запах — дым, тёмный мёд и озон. Его тень накрыла меня с головой. Пальцы правой руки легли на резную спинку моего кресла, прямо у моего виска, обхватывая её так, будто это была не древесина, а моя шея.

— В спальню пробираются, — тихо согласился он, и его голос, насыщенный, почти вязкий, скользнул прямо в моё ухо. Дыхание обжигало кожу — настолько близко были его губы. — А ещё в винный погреб. В зал для совещаний. И не только туда. Охота идёт тонкая, Юля. Изматывающая. Не на жизнь — на терпение и рассудок.

Его левая рука поднялась и легла мне на противоположное плечо — тяжёлым, властным, но не болезненным прикосновением. В нём не было попытки сжать. Только абсолютная, неоспоримая принадлежность. Я сидела, зажатая между его рукой и стулом, а его шёпот лился прямо в ухо, обволакивая, проникая внутрь.

— Тот, кто её ведёт, не шлёт армии. Он стравливает союзников. Превращает верных людей в марионеток, не оставляя на них ни единой метки. Он знает наизусть каждый протокол, предсказывает каждый ход стражи. Его оружие — тени и шёпоты в чужих умах.

Он сделал паузу, и его губы чуть коснулись мочки моего уха. Всё моё тело вздрогнуло от разряда, смеси ярости и чего-то стыдного, тёплого.

— Но у тебя, моя дикая кошечка, душа, кажется, устроена иначе. Громче. Прямее. Как удар кулаком в челюсть. На ней не сыграть изящные мелодии. Для его игры нужны сложные души — полные тайных страхов, амбиций, слабостей. А у тебя внутри, кажется, один сплошной, прямой как копьё, принцип: «Тронешь — получишь». Просто прямолинейная ярость, которую можно только переломить. Грубо.

«Дикая кошечка». «Прямолинейная ярость».

Слова пробивались сквозь барьер настороженности, и я ловила себя на том, что они... резали правду. Неприятную, обидную, но правду. Он, кажется, понял меня быстрее, чем я сама. Вся эта возня с намёками, полутонами, придворными ужимками я и впрямь ненавидела всем нутром. Это было как бой с тенью — машешь кулаками, а бить нечего. Их правила были мне до лампочки непонятны. А то, что непонятно, обычно либо игнорируешь, либо... ломаешь в лоб, чтобы больше не мозолило глаза. Вот только кто здесь кого будет ломать — пока большой вопрос.

Мужское дыхание щекотало ухо, тяжёлая рука по‑прежнему лежала на плече, создавая невыносимо плотное, душное пространство, в котором его слова висели, словно осязаемая угроза. Я сидела неподвижно, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от этого навязчивого вторжения, от раздражающей близости, от всей этой игры, в которую меня втягивали без моего согласия.

Аррион выпрямился, но руки не убрал. Голос обрёл ровную, расчётливую интонацию:

— Мои маги осмотрели место нападения. И наёмников. На них были следы глубокого ментального воздействия — они даже не помнили, кто их послал. Их волю просто… заменили на приказ. Стандартная тактика Зарека.

Зарек.

Имя прозвучало впервые — чёткое, резкое, чуждое. Оно отпечаталось в памяти, словно клеймо. Враг обрёл имя. «Не мой враг»,— пронеслось в голове с холодной отстранённостью. «Его враг. Чей‑то могущественный маг со сложными разборками с императором».

Информация к размышлению. Ничего более.

Но вот что в его словах задело по-настоящему: заменили волю. Меня передёрнуло. Физически. Как от вида крысы в тарелке с супом. Лишить человека его воли... Это было отвратительнее любого ножа. Грязно. Подло. Вот с этим я и имела дело вчера. Со слепым орудием.

— Но на тебе — ни следа, — продолжил Аррион, и его голос, низкий и чёткий, вернул меня из омута собственных мыслей. — Ни попытки войти в разум, ни ментальных ловушек. Ничего. Ты для его магии — слепое пятно. Пустота.

Он сделал небольшую, многозначительную паузу, и я почувствовала, как его губы почти касаются моего уха.

— Или твоя психика устроена настолько иначе, что его инструменты к ней просто не подходят. Они скользят по тебе, не находя точки входа. Твоя голова для них — гладкий камень в бурном потоке. Не за что зацепиться.

От этих слов в голове что-то щёлкнуло. Не страх. Острое, хищное любопытство. Так вот в чём разгадка вчерашнего вечера. Дело было не в том, что я сильнее. А в том, что я… чужая. Его люди были пустыми куклами, а я — нет. Не потому что я круче. А потому что моя психика, двадцать лет заточенная под ринг, под счёт ударов, под чтение микродвижений противника, оказалась для этой гнилой магии чем-то вроде несъедобного, неудобоваримого куска мяса.