Смерш – 1943 (СИ) - Барчук Павел - Страница 5

Больше всего пугало то, что выглядели они — и мужик, и парень — слишком реалистично. Интонации. Сленг. Эмоции пацана. Все это было живым, не наигранным.

Дядя Петя вздохнул, затянулся так, что огонек самокрутки ярко осветил его лицо — морщинистое, усталое, с недельной щетиной.

— У всех счет, Саня. У всех. Думаешь, я тут курортничаю? Моих, вон… Тоже. Еще в Ленинграде. И сослуживцев. Всех почти… Всю роту. Треть состава осталась. Мне, может, выть хочется. Но я сижу и курю. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что мертвый солдат Родине не помощник. Родине нужны живые. И здоровые. Чтобы били фашиста наверняка. Так что заткнись и жди доктора. Он придет — скажет, когда выпишут. Еще успеем фрицу хребет сломать. Всем работы хватит.

Он замолчал. Потом вдруг повернул голову в мою сторону. Глаза у дяди Пети были пронзительные. Так смотрит тот, кто видел смерть в упор.

— О, гляди-ка, Санек. Товарищ лейтенант государственной безопасности очухался.

Мужик подмигнул мне.

— Чего, тоже воевать невтерпеж? Ты не дрейфь. Жить будешь.

Я не ответил. Молча смотрел на этого дядю Петю. Хлопал глазами, как полный идиот. Все возможные слова куда-то испарились. Хотя эмоции переполняли. Имелось огромное желание встать и заорать в голос:" Что за хрень происходит⁈"

Попробовал пошевелиться.Тело ноет, но вроде бы все составные части на месте. Поднял руку, чтобы вытереть пот со лба. Опустил взгляд на конечность и… завис.

Она не моя. Рука. Не моя, блин!

Ладони должны быть широкие, жесткие, с мозолями от турника. На левом предплечье, ближе к запястью — белесый шрам от ножа. Память об одном утырке. Кожа грубая, с пигментными пятнами сорокалетнего мужика. Вот, что должен видеть.

Однако конкретно эта рука, на которую пялюсь во все глаза, была… молодой, что ли. Худой. Кожа гладкая, почти прозрачная. Пальцы длинные, тонкие, музыкальные. Ногти аккуратно подстрижены, но с траурной каймой въевшейся грязи. И шрам исчез. На указательном пальце — фиолетовое пятно. Чернила.

Так бывает у тех, кто много пишет перьевой ручкой. Перьевой. Ручкой. С хрена ли⁈

Меня прошиб ледяной пот. В голове что-то щёлкнуло. Один за одним всплыли сухие факты, как текст в досье.

Имя — Алексей Соколов. Лейтенант госбезопасности. Возраст –23 года. Помощник начальника отделения, шифровальщик. Переведен в Управление контрразведки СМЕРШ.

— Зеркало… — тихо попросил я. Голос звучал подозрительно спокойно. Сам удивился этому спокойствию, — Дайте зеркало.

Дядя Петя хмыкнул, затушил окурок.

— Ишь ты. Красавец писаный. Сразу видно, что из тыла. Очухался, сразу прихорашиваться.

— Мне. Нужно. Зеркало.

Старался не психовать. Хотя состояние заведенное. Дядя Петя сейчас может много нехорошего о себе узнать. Не хотелось бы хамить взрослому человеку. Снова попытался подняться.

— Да лежи ты, леший! Не ровен час, кровь носом пойдет! — Медсестра подскочила, надавила на плечи, укладывая меня обратно.

— Зеркало! — рявкнул я.

В землянке повисла тишина. Все головы повернулись в мою сторону. По крайней мере те, которые могли повернуться. Парень, забинтованный как гусеничная куколка, продолжал метаться и переживать за Марусю.

Медсестра нахмурилась, тихо буркнула что-то типа «настырный дурак» и полезла в карман. Через секунду у меня под носом оказалось неровное женское зеркальце. С отбитым краем.

Я выхватил его. Поднес к лицу.

Из мутного отражения смотрел незнакомец. Молодой пацан. Года, может двадцать два. Двадцать три.

Острые скулы, впалые щеки, покрытые светлой щетиной. Волосы русые, слипшиеся от крови и грязи. Над правой бровью — огромная ссадина, замазанная зеленкой. Голова плотно обмотана бинтами.

Но глаза…

Глаза были моими. Это точно.

Взгляд майора Волкова — тяжелый, колючий, циничный — смотрелся на юном лице неизвестного парня немного жутковато.

Дзынь!

Зеркало выпало из моей руки. Неудачно. Соскользнуло с одеяла и ударилось о пол. Конечно, разбилось.

— Ну вот, — вздохнула медсестра, поднимая осколоки. — Это мне подарили. Один капитан. На память. Ну ладно, чего уж. К счастью, милок.

— К счастью, — механически повторил я, — К счастью…

В башке, как заевшая пластинка крутилась одна единственная мысль:«Да ну на хрен!»

Значит, Крестовский не псих. Вернее, не совсем псих. Что он там нес про точку бифуркации и пробой? Они все-таки смогли воссоздать фашистскую хреновину.

— Какой сейчас год? — я пялился в одну точку и, наверное, выглядел конкретно пристукнутым.

— Эх, милый… Хорошо тебя приложило… — медсестра покачала головой, — Нынче 1943…

— Июнь? — Кажется, Крестовский называл именно этот месяц.

— Верно. Пятое июня, — вместо медсестры ответил дядя Петя, — Тебе, может, лейтенант, и местоположение подсказать? Больно ты потерянный. А то глядишь, совсем ничего не вспомнится. Рядом Нижняя Моква. Село. Понял? Река Тускарь. Соображаешь? Под Курском.

За-ши-бись… Откинулся обратно на подушку. Состояние, и без того поганое, стало совсем гадким.

Это правда. Я нахожусь в прошлом. В теле какого-то сопляка из госбезопасности. В июне 1943 года, как и хотел долбанутый Крестовский. Только вместо информации, которую он очень рвался передать фашистам, в прошлое оправился майор уголовного розыска.

Я нервно хохотнул. Паники не было. Только пустота и холодная злость. Выходит, в 2025 году меня похоронят. А здесь…

Твою мать. Здесь тоже могут похоронить. Если своим поведением выдам… Кого? Попаданца из будущего в прошлое? Об этом даже заикаться нельзя. Сразу запишут в шпионы. Или в предатели. Не в психи. Просто решат, будто имитирую сумасшедшего, чтоб не идти на фронт.

В этот момент брезентовый полог, закрывавший вход, отодвинулся в сторону. Вошел офицер. Замер. Внимательно принялся изучать всех. Дядю Петю, Санька, медсестру и даже того парня в бинтах. В итоге остановился на мне.

Я тоже пялился на незнакомца. Мозг по привычке выхватывал и сортировал детали. Понадобились доли секунды, чтоб сделать выводы. Уверен, они правильные.

Мужик — майор. Сигнал вспыхнул в мозгу мгновенно. Сработала профессиональная память на погоны, въевшаяся в подкорку. Но не звание было главным. Главным был типаж. То, как он зашел, как смотрел, как держался.

Невысокий, подтянутый. Не то чтобы спортивный, скорее жилистый, собранный в тугой узел. Настоящая пружина. В любой момент готов ударить.

Форма — обычная армейская гимнастёрка защитного цвета, хорошего, плотного сукна. Сидит безупречно. Галифе. Сапоги.

И вроде бы ничего особенного. Любой другой приймет его за штабного вояку. Хрен там.

Погоны. Вот в чем загвоздка. Поле погон чистое. Никаких эмблем. Ни скрещённых винтовок, ни пушек, ни танков, ни медицинской змеи.

Офицер управления? Ок. Какого?

Фуражка — с малиновым кантом, кокарда блестит. Ремень с тяжелой латунной пряжкой аккуратно обхватывает талию. На правом боку — хищные прямоугольные контуры кобуры. Не болтается, не мешается — она будто приросла к телу. Так носить оружие могут только те, для кого пистолет — рабочий инструмент. Часть организма.

И ещё — лицо. Не жестокое, нет. Скорее, закрытое наглухо. Глаза внимательные. Смотрят оценивающе. Без тени любопытства или сочувствия. С абсолютной, ледяной фиксацией. Он уже всё прочёл, всё взвесил.

Подобный взгляд я видел у лучших коллег-профайлеров. У следаков из «убойного», которым приходилось иной раз быть покруче психологов, считывать каждый жест. Взгляд человека, который не верит словам. Ищет подтекст в интонации, ложь — в еле заметном дрожании рук, страх — в сузившихся зрачках.

Армейский майор из штаба фронта? Возможно. Но у штабных, даже самых строгих, в глазах часто живёт суета. Вечная озабоченность картами, приказами, сроками, эшелонами. Здесь же была спокойная, неспешная уверенность человека, чья власть измеряется не количеством звезд, а объёмом полномочий.

Мой внутренний радар, настроенный на распознавание «своих» и «чужих», тревожно завыл.