На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём - Страница 22

Ферзи оказались не лучше. Зубов, следуя канонам, пытался придать им женственные очертания, слепив из хлеба нечто вроде кокошников. У белого ферзя этот «кокошник» отвалился во время сушки. Теперь самая могучая фигура на доске превратилась в грустного, лысого головастика.

Да и что было говорить о конях, больше похожих на больных и голодных верблюдов, слонах, чьи головки походили не на военные киверы, а на какие-то несчастные тюбетейки, и особенно о пешках.

Шахматные бойцы-пехотинцы, к слову, понесли потери ещё до своего первого сражения. Из шестнадцати пешек, больше похожих на колобки с подставками, выжить удалось лишь десяти. Остальные растрескались во время сушки.

Зубов совершенно безэмоционально и даже как-то отрешённо ещё раз окинул взглядом наши горе-шахматы.

— Всё. Это провал, — прошептал он. — Горбунов войдёт, посмотрит на это… это безобразие, и… И сделает нам кердык.

— Не ной, «Профессор», — хлопнул его по плечу Сомов, но в его голосе не было прежней уверенности. Потом он стыдливо посмотрел на своего жезлообразного короля, и очень неудачно пошутил: — Ну. Не так уж и плохо. При… При определённом освещении. Слышь, мужики? Мож нам свет выключить, а?

— А играть как будем? — резонно заметил Леха. — Вслепую?

— Не уверен, что этим вообще можно играть, — вздохнул Чижик.

— Ну, — я совершенно невозмутимо пожал плечами, прекрасно понимая, что план Сомова полностью провален и придётся импровизировать, — мы попытались и проиграли. Теперь будем знать, что солдаты из нас лучше, чем резчики по хлебу.

— Знать-то будем. А делать-то что? — вздохнул Зубов.

— Убираем это позорище, — буднично сказал я. — Когда придёт Горбунов, будем играть в шашки.

— Мы ж ему обещали шахматы, — зыркнул на меня Сомов.

— Что-нибудь придумаем, — снова пожал я плечами. — Скажем, что сегодня занятие по шашкам и посмотрим, что он ответит. А там уже станем импровизировать.

Пока остальные задумчиво смотрели на наши недошахматы, я заметил, как занервничал и даже вспотел Леха. Когда он почувствовал на себе мой взгляд, то перепугался ещё сильнее. Глаза его забегали, а короткая чёлка на лбу слиплась в сосульки от выступившей на коже испарины.

— Ну и что ты сделал, Леша? — спросил я совершенно беззлобно.

— В смысле? — перепугался он и даже вздрогнул.

Остальные немедленно уставились на Леху.

— Где шашки, Леша? — спросил я похолодевшим голосом.

— Да… Да где-где… — Он задрожал, взгляд его принялся скакать от одного хмурого лица к другому. — Они… У меня… в тумбочке лежат.

— Ну так неси, — низковатым баском приказал Сомов.

Леха не ответил. Лишь сглотнул вязкую слюну.

Я вздохнул.

— В твоей тумбочке же нет шашек, так?

Леха побледнел. Глаза его расширились от ужаса. Крепкий Сомов подступил к старшему сержанту и схватил того за грудки.

— Куда шашки дел, падла? — бычьим голосом спросил он.

— Я… Я это… — залепетал Леха.

— Говори! А то получишь сейчас по шее!

Сомов поднял могучий кулак. Леха скуксился.

— Обменял! Обменял на блок сигарет! — тут же признался Леша.

Сомов застыл так и с таким лицом, что казалось, в его душе что-то треснуло. Он медленно опустил кулак. Остальные сержанты уставились на Лешу с немым непониманием. Я вздохнул и покачал головой.

— Ну ты и крысак, Леха… — протянул Чижик, когда пришёл в себя.

Сомов отпустил Леху, схватился за голову. Костя заматерился в полголоса и принялся неистово плеваться. Профессор Зубов выглядел так, будто сейчас заплачет.

— А че… Че это я крысак⁈ — выпалил Леша, уставившись на шокированных товарищей. — Вы так уверенно рассказывали про эти шахматы, что я подумал, шашки уже и не нужны! Ну и обменял! Курево же у меня кончилось!

Никто не удостоил оправдывавшегося Леху даже взглядом.

— Вот так значит… — зло прошипел Леша. — Так значит, да? Как обменял шашки на курево — так крысак! А как это самое курево у меня стрелять, так ничего! Да?

— Да закрой ты свою балалайку, Балабанов… Без тебя тошно, — Сомов махнул рукой на Леху. Потом он глянул на меня.

Во взгляде Сомова стояла настоящая мольба.

— Ну? — Сомов подтвердил её словом. — Что делать-то будем?

— Не раскисать, — сказал я, а потом уже громче обратился к остальным: — Не раскисать, братцы. И строить хорошую мину при плохой игре, раз уж ничего больше не остаётся. Прямых доказательств у него нету, помните? Так что по полной скорее всего не получим. Если, конечно, никто не признается. Витя, когда там замполит должен был прийти?

Зубов посмотрел на наручные часы.

— Не знаю… — Он угрюмо пожал плечами. — Я сказал, что мы начинаем в восемь. А уже половина девятого.

— Мож он не придёт, а? — вздохнул Чижик.

— Держи карман… — Сомов не договорил.

Дверь в подсобку скрипнула. Мы все, как один, уставились на майора Горбунова, стоявшего в проёме. Горбунов же уставился на «шахматы», грустно стоявшие на столе. Потом замполит поднял на нас взгляд и очень, ну очень горько засопел.

Глава 12

Замполит вошел не сразу. Некоторое время он молча водил взглядом по нашей компании. Взгляд этот был тяжелый, маслянистый, как у токаря, оценивающего неправильно выточенную, кривую заготовку. Потом замполит опустил его к столу. К нашему «творчеству».

В подсобке стало тихо. Так тихо, что я услышал, как у Чижика предательски щёлкнул сустав на пальце, когда тот нервно сжимал и разжимал пятерню.

Сомов замер, втянув голову в плечи, как бык перед ударом. Зубов будто окаменел, лишь его очки слабо блестели в свете лампочки. Леха и Костя стояли по стойке «смирно», уставившись в пространство над головой замполита, но по липкому блеску на их висках было ясно — внутри у них всё дрожит.

Горбунов молчал. Он просто смотрел. На короля-жезл. На ферзя-головастика. На верблюдов-коней и кривую, грязно нарисованную доску. На его лице не было ни гнева, ни насмешки. Была каменная, непробиваемая бесстрастность, обильно сдобренная холодным, оценивающим взглядом.

Наконец, он сделал шаг вперёд. Тяжёлый, уставший шаг. Дверь закрылась за ним с мягким, но безжалостным щелчком. Он приблизился к столу, его тень накрыла «шахматы».

Первым делом он протянул руку к чёрному королю — творению Сомова. Взял его толстыми, кривоватыми от какой-то старой травмы пальцами. Поднял на уровень глаз. Покрутил. Хлебный мякиш, смешанный с пеплом, давно засох и потемнел, став похожим на кусок грязного известняка.

— Интересно, — тихо, почти задумчиво произнёс Горбунов. Его голос, хриплый от многолетнего курения, в этой тишине звучал как скрип ржавой двери. — Это, по-вашему, король? Или дорожный знак «Проезд запрещён»?

Он не сводил глаз с фигурки, но все мы почувствовали, что вопрос обращён к Сомову. Тот лишь глубже втянул голову в плечи, но промолчал.

Горбунов с лёгким стуком поставил короля на место. Его рука потянулась дальше — к белому ферзю, у которого отвалился «кокошник». Он взял головастика, перевернул, посмотрел на его растрескавшуюся голову.

— А этот что? — спросил он, и теперь его взгляд, холодный и острый, как шило, упёрся в Зубова. — Ферзя контузило, что ли? Или это вовсе и не ферзь?

Зубов аж вздрогнул. Его лицо залила густая, багровая краска. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь нечленораздельный, сиплый звук.

— Я… это… семейная реликвия, товарищ майор, — наконец проговорил он нервно подрагивающим голосом. — Старые шахматы…

— Семейная? И что ж ты, Зубов, тут делаешь, если у тебя в семье уголовники водятся? — перебил его Горбунов, ставя ферзя обратно. Его палец ткнул в одного из «верблюдов». — А это что за звери? Кони, что ли? Так если да, их давно надо на мясо дострелить. Чтоб не мучались.

Он обвёл всех нас своим тяжёлым взглядом. В его глазах, маленьких и глубоко посаженных, я увидел не просто насмешку. Я увидел холодное, профессиональное любопытство следователя, который изучает не столько улики, сколько реакции подследственных. Нет, он давил не на факты. Никаких фактов относительно маленького самогонного предприятия парней у него не было. Он давил на психику, чтобы кто-то не выдержал и дрогнул.