Пять строк из прошлого - Литвиновы Анна и Сергей - Страница 3

Никак было не согреться. Тоша встал с койки. Всем раздали по два верблюжьих одеяла, но все равно было холодно. Его товарищи лежали, скорчившись – но, черти, спали.

Антон совершил самоотверженный поступок: накрыл одним своим одеялом Кирилла, другим – Эдика. «А Пит обойдется». Вышел из палатки. Начиналось розовое подмосковное утро. Вставало красное солнце. День обещал быть ясным. Парок шел изо рта.

Он обошел вокруг палатки. Брюки вымокли от росы. Было тоскливо, одиноко и холодно. Дико захотелось спать. Никто не оценил его самоотверженности.

Антон вернулся в палатку, подошел к кровати Кирки и, чтобы обратить на себя внимание, сжал тому холодный нос. Кир открыл глаза и ясным голосом сказал: «Пошел вон, дурак!» Антон обиделся, стащил с друга свое одеяло. Потом взял на пустующей кровати матрац и накрылся им. Неожиданно это помогло. Тоша скоро угрелся и уснул.

Утром его приспособление вызвало взрыв шуточек. «Смертельный номер! – провозгласил кучерявый Владик (он оказался комиссаром отряда). – Человек-бутерброд!»

– Да-да, – подхватил кто-то, – «бутерброд по-пионерски: матрац-Антон-матрац»!

Студенческие шуточки оказались не такими, как грубые подначки в школе, – совсем не обидными.

Так они почти месяц прожили со студентами-квартирьерами: вдесятером, коммуной, наравне. Работали, а вечером вместе песни пели у костра, анекдоты рассказывали. И названия будущих улиц в растущем на глазах лагере придумывали. У костра как-то зашел спор, как именовать маленький переулок, упирающийся в туалеты.

– Гребливый тупичок, – предложил кто-то.

– Тупик Коммунизма, – возразил другой.

– Так! Я попрошу! – осек говорившего партейный Ульянов.

– Давайте имени Корытина, – Корытиным, вероятно, звался преп, весьма студентам досаждавший.

В конечном итоге назвали переулочек «Проспектом Облегчения».

Работали дружно – правда, Пит то и дело стремился полодырничать. Его стали с Кириллом в пару ставить – тот приятелю спуску не давал.

Но и Антон однажды оскоромился. В особенно жаркий день в обед ему страшно захотелось вторую порцию компота – он был ледяной, запотевший. Тоша понадеялся: а вдруг не заметят и не учтут, и блудливой походкой подошел к раздаче. «Можно еще компотика?» – попросил он жалобно. Неповоротливая повариха ласково закивала ему и протянула ледяной стакан. В ее ласковости Антону почудился оттенок торжества: ага, попался! Ни на кого не глядя, он спешно выпил компот. Пробормотал спасибо и пошел в палатку, полежать минут пятнадцать до начала работы.

Не успел дойти до койки, как показался суровый, как правда, Кирилл. Он был сама непреклонность. Из-за его спины выглядывала маленькая, красивая и очень строгая головка Эдика.

– Тебе разве не было сказано: добавки не просить? – сурово вопросил Кир.

– Да что вы, ребята, – забормотал Тоша, – подумаешь, какой-то паршивый компот…

– Из заработка ВСЕХ вычтут, забыл?

– Да ладно, десять копеек.

– Дело не в копейках, а в принципе. Еще раз так сделаешь, мы тебе фэйс начистим.

Эдик из-за спины Кирилла сделал выражение: хоть ты, Тоша, мне и друг, а придется.

Пока их было десятеро, идея коммуны выглядела ясной, очевидной и привлекательной. Но когда в начале июля прибыл остальной отряд, сто сорок человек, она размылась, потускнела. Когда столько народу, многих и в лицо не знаешь, не говоря о том, чтобы делиться всем на свете.

«Пионеров» отправили на объект, что для них был почти непосильным: на бетонные работы – на «бе́тон», как в отряде говорили, почему-то с ударением на первый слог: в совхоз «Семеновский». В «Семеновском» работа была адовая. Пятнадцатилетние «пионеры» справлялись с трудом. Бадалов злился и материл их четырехэтажными конструкциями.

«Зилок» привозил бетон к началу теплицы. Сваливал кучу. Бадалов вспрыгивал на борт – загорелый, жилистый, голый до пояса, и, балансируя, счищал лопатой из кузова остатки. Никакой механизации не было, никакого погрузчика. Студенты и школьники разносили бетонные плюхи вручную, носилками.

У Берндта Дубберштайна было самое лафовое (со стороны) задание: ровнять бетон длинной деревянной гладилкой, похожей на швабру. Казалось, легкотня – но, когда поставили для пробы Антона, у него не получилось, бетон шел волнами. И у Кирилла не вышло, хотя он (это видели все) самым мастеровитым из всех «пионеров» был. Поэтому оставили ровнять Берндта.

Масенького Эдика Бадалов поставил на самый легкий труд – значит, чувство жалости оказалось ему не чуждо. А может, двигали соображения целесообразности: все равно с лопатой или носилками от него толку не много. Эдику поручили таскать воду, поливать сверху бетон, стремительно густеющий и схватывающийся под летним солнцем. Он, маленький, голый по пояс, несчастный, нес два ведра от ближайшего крана и поливал бетонную кучу.

А когда с бетоном поканчивали, делали подготовку под новые порции. Ровняли вдоль теплицы землю, выставляли опалубку. Отдыхать Бадалов особенно не давал, разве что после удачно раскиданной машины объявлял «перекур десять минут».

Непривычные к труду школьники намучились. У Антона руки болели как бы по всей своей длине, от ключиц и до пальчиков – ночью их сводило неведомой силой.

В прошлую пятницу под конец дня, когда они последний «зилок» растаскивали, приехал к ним в совхоз командир Ульянов – в автобусе, который отвозил в лагерь. Молча походил, посмотрел, как они, голые до пояса и потные, с бетоном упахиваются – а «пионерам» при командире достало сил показать особенный трудовой энтузиазм, наддать газку. Научную организацию труда (с ведрами Эдика) одобрил, похлопал по плечам Берндта, Кирилла…

Потом они возвращались все вместе в автобусе. Командир уселся на передних сиденьях рядом с Бадаловым, они всю дорогу тихо говорили, но о чем, как Тоша ни прислушивался, разобрать не смог… И вот в понедельник «пионеров» на другой объект перебрасывают. Не иначе, пожалел их Ульянов.

Было приятно с утра одеться не в рабочее, а в гражданское. Тем более совсем недавно, в субботу, всех возили в баню. Нацепили парадные стройотрядовские куртки: зеленые штормовки с шевронами. Шевроны подъехавшие девочки в порядке местного коммунизма им нашили: во-первых, над накладным карманом – красный длинный прямоугольник, по которому желтым шли четыре буквы «ВССО»; затем на кармане – круглая нашлепка с мастерком и надписью «Москва-75» и аббревиатурами ССО МТУ (то есть студенческий строительный отряд Московского технологического университета). И, наконец, на правом рукаве третий шеврон. Плюс выдали по два значка, один: маленький стальной, его обычно носили на воротнике, а второй, красный с аббревиатурами ССО МТУ, цепляли на грудь. Знаки извещали миру, что они студенты и строители. У тех, кто старше – командира Ульянова, комиссара Чернышова, бригадира Бадалова, – значков и шевронов на парадных куртках было по четыре-пять, они звенели при ходьбе.

Тоша курткой страшно гордился. Теперь каждый встречный увидит: идет не какой-нибудь школьник, а настоящий студент. Беда только в том, что щеголять ветровкой пока было негде. Весь день они впахивали в рабочем, а когда вечером проходили в отряде мероприятия, все вокруг сидели в таких же куртяшках, не выделишься.

В тот понедельник Антон надевал курточку с шевронами и значками с особенным удовольствием – все-таки они в Москву поедут и не огромной толпой, а впятером, их заметят.

«Пионеры» собрались на площадке для построений, под флагом, даже раньше, чем через десять минут, – связываться с Бадаловым не хотелось. Смотрели, не без торжества, как от ворот лагеря отъезжают наполненные бойцами автобусы – на рабочие объекты. Последней, в совхоз «Семеновский», отбыла сменившая их бригада Окулич-Казарина. Антон от души помахал сидевшему у окна Берндту – тот улыбнулся и слабо взмахнул ему в ответ.

Какая бы работа ни ждала в «родном институте», тяжелее, чем на бетоне, не будет. Так думал Антон – да и трое других школьников, судя по их просветленным рожицам, тоже… И по Москве он соскучился – хотя казалось бы: вот она, в пределах видимости, за кольцевой, бегущей рядом с лагерем. Но все равно мечталось: войти в прохладное метро, пробежаться по эскалатору, впрыгнуть в вагон, где все будут смотреть, какой он бравый: студент-строитель.