Деревенский лекарь (СИ) - Денира Анна - Страница 2

Но не только они после полнолуния к лекарю бегут. Феи с занозами, дриады с ушибами, даже вампиры порой с отравлениями наведываются. Ощущение складывается, что раз в месяц вся эта кодла где-то ночью в поле собирается и дерется друг с другом. А деревня у нас большая, с юга и востока лесом окруженная, потому и Дубравкой зовется. Вот и бежит вся нечисть сюда лечиться, чтоб в городе не мелькать. Но я и не против, мне ж опыт нужен, чтоб доктором хорошим стать, вот и соглашаюсь на все, лишь бы самой случай интересный под наблюдение взять. Однажды даже кентавра выходила, хоть народ этот в наших краях редко появляется. Конь этот, правда, туалет нам забил кучами своими, и до смерти всех деревенских перепугал, когда вместе с табуном бегать снова начал.

Перехватив корзинку поудобнее, я сошла с тропинки в чащу, чтоб головянки набрать. Росла она аккурат у рощицы дубовой, где вместе со светом солнечным на голову клещи падали. Трудно в лесу растения искать: куда ни поверни, какая-нибудь тварь укусит. Однако ж красиво тут было, да так чудесно, что дух захватывало. Дубы с кронами густыми, ручеек прохладный, по камням скачущий, воздух сладкий от цветков головянки – все здесь на лад мирный настраивало. Расстелив небольшой плед на земле, я не сразу к работе приступила. Упала на спину да смотрела, как свет солнечный сквозь листву прорывается. Шелест успокаивает, трава ноги щекочет, и что важнее – нет никого в округе больше.

Нравится мне медицина, да только тяжело порой чужие страдания в себе носить. Я не нужна людям, когда у них все хорошо, зато как худо станется – все обо мне вспоминают. Никто не придет к доктору, чтоб вести хорошие рассказать, а каждый день горести слушать тяжко для доброго человека. А я ведь действительно считаю себя доброй! Да только, чтоб с ума не сойти, черствеет с каждым годом сердце.

Вдохнув сладкий утренний воздух, я снова села, поправила платок на голове, чтоб клещей потом в копне рыжей не искать да принялась аккуратно цветки головянки выкапывать. Они мне вместе с корнями нужны были: в них вся ценность лекарская и заключалась. Корешки надобно было измельчить, а после соком из стебелька сдобрить и в шарики скатать. Ох и хорошо ж это средство от боли головной помогало! А цветки мы в воде родниковой замачивали, чтоб потом лицо умывать. Собрав с десяток, я нехотя поднялась и обратно двинулась. Негоже доктору подолгу в деревне отсутствовать.

Вернувшись в Дубравку, я в больницу заглянула, но кроме Ишки никого не встретила. Тувелдон в операционной заперся и заснул, а Сальмонел домой поплелся, чтоб матери своей помочь коров подоить. Редко бывало так, чтоб лечебница пустовала, и все ж иногда случались дни хорошие и беззаботные. Проверив койки и убедившись в очередной раз, что баба Ишка на совесть все вымыла, я медленно поплелась к дому, здороваясь с каждым встречным. Все мы тут друг друга знали, даже детишки, коих я из утробы встречала, уже кликали меня дохтуром. И все ж странно это: знать каждого, а не иметь возможности ни с кем по душам поговорить. У лекаря работа специфическая, подружки мои носом воротят, когда я беседу про медицину завожу. Им бы сплетни помусолить, а тут я с рассказами о цвете кала. Только Тувелдон выручает. Протрезвеет и рассказывает мне за операции, за аппендиксы гнойные и кишки черные.

Домик мой недалеко от больницы стоял. Запущенный до жути, с садом разросшимся. Некогда мне убираться было, да и не хотела я, коль уж честной быть. Придешь после работы, ляжешь на кровать и нет тебе дела до полок пыльных и вещей разбросанных. Отоспишься и снова в путь. Оттого-то и царствовал в доме срач, но в хаосе этом я чувствовала себя комфортно. Давеча решила Ишка мне помочь, прибрала хату, да только я потом неделю все по местам возвращала, ничего найти сразу не получалось. Вот и сейчас, опустив на стол корзинку с головянками, я гордо взглянула на стопки книг и бумаги раскиданные. На столе еще от прошлых головянок земля осталась засохшая, а на полу лепестки скукожившиеся лежали.

– Я уберусь, – пробормотала самой себе, – но зачем убирать, если я все равно сейчас начну растения счищать?

Весомый аргумент. С умным человеком всегда поговорить приятно.

Корешки измельчила, соком смочила да положила на оконце под солнцем высыхать. Да только книжку так и не достала, в дверь постучали, и я тут же бросилась открывать, перебирая мысленно причины обращения. Но вот дела, на пороге не пациенты были, а подружка моя Руська. Маленькая, кучерявая и златовласая. Замужняя. Вредная.

– Я с пирожком, – воскликнула она, тут же переступив порог. – И с жалобой!

Без промедления взяв тряпку со шкафа, она начала вытирать мой стол, чтоб было, где чаевничать. После рождения сына она часто ко мне бегать стала дух перевести. Семейная жизнь – та же работа, только постоянная и терпения требующая, а сынишка уж больно крикливым рос. Как почувствует Руська, что гнев в ней закипает, так бежит сюда, пока за ребенком свекровь присматривает. И я Руську не винила: поговорит она и успокоится, а после снова добрая к сыну возвращается.

– Притащил он домой енота! Енота! А муж и оставил, – тут же начала Руська, – сильно он ему потакает. Вот уж пять годков, а веревки из нас знатные вьет.

– Разбаловали вы его просто.

– Первенец же. Все в жопу дуют. И я туда же, души в нем не чаю. Так нам этот енот всю хатку-то разнес ночью. Стены подрал, подушки порвал, книжки погрыз. А сын! Сын в восторге!

– Дети вообще любят, когда кто-то безумнее, чем они.

– И то верно, – сказала она, жуя пирог всухомятку. – Что с этим енотом делать, ума не приложу.

– Скажи, что у енота жена и семья…Что у него растут сыновья…

– О, светлая твоя голова! – положив вилку, Руська вскочила на ноги и быстро пожала мне руку. – Побегу я, авось сработает!

Дверь хлопнула, а я осталась стоять рядом, так и не присев. После встречи остался лишь надкушенный пирог, брошенный на убранном столе. Буря-женщина, таким в городах СДВГ ставят, и как она только умудрилась за тихоню замуж выйти?

Выглянув в грязное оконце, за которым во всю прыть уже бежала Руська, я распахнула ставни, пропуская внутрь теплый ветер. Вместе с ним ворвались в старый дом и смех детей, ржание лошадей, поскрипывания телег и щебет птиц. Взяв, наконец, книгу, я упала на кровать, зажмурившись от удовольствия. Запах страниц тут же погрузил разум в иной мир, где людей в разрезе рисовали и на части перебирали. Ох, и дорого же книги эти стоили! Но мне библиотека от родителей досталась, а новые издания я у торговца по скидке выкупала. Мне деньги заработанные и тратить-то больше некуда.

Свежее утром сменилось жарким днем, что плавно перетек в душный вечер. Решив было, что этой ночью чуткий сон пройдет дома, я тяжело вздохнула, когда в дверь постучали.

3

– Одного понять не могу, – не скрывая раздражения, пробубнила я, надевая белый халат, – вы весь день от боли маялись, а прийти решили лишь к ночи ближе. Что ж, совсем вам лекарей не жалко?

– Да простите меня, Дохтур, со стыдом боролся, а как сесть не смог, так уж не до стыда стало, – жалобным голоском ответил Геморас – здоровый двухметровый детина, что у кузнеца нашего подмастерьем был. – А может…Хирург мне там посмотрит, а?

– Хирург? – с удивлением переспросила я.

Позади меня встряхнулась пьяная туша Тувелдона, что, вторя моей удивленной интонации, проговорил заплетающимся языком:

– Хирург?

Стоило признать, что в экстренных ситуациях, наш незаменимый работник, состоящий на семьдесят процентов из спирта, очень быстро трезвел, возвращая себя завидную ясность ума и точность опытных рук. Однако в силу опыта и возраста, Тувелдон прекрасно видел ситуации, что не требовали его вмешательства и соответственно его трезвости. Вот и сейчас, взглянув на Гемораса прищуренным серым взглядом в запотевших очках, хирург лишь отмахнулся и упал на койку, предусмотрительно подвинув к себе чашку с водой.

– У хирурга рабочий день уже закончен. Раньше надо было приходить.