Тренировочный День 13 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 39

Тишина.

И сквозь неё — звук. Далёкий. Едва различимый. Гул. Не машина, не голоса — что-то другое. Много голосов сразу? Музыка?

— Туда, — сказала Дуся. И пошла — не побежала, пошла, уверенно, бесшумно, будто точно знала куда.

— Откуда она знает? — прошептала Алёна стоящей рядом Синицыной. — Она что — тоже инопланетянка как наша Ирия Гай?

— Не знаю, — прошептала та в ответ. Поправила очки. — Вот только Ирия Гай — добрая инопланетянка, а это… — она не закончила.

— Дуся Кривотяпкина — Весельчак У?

Они двинулись за Дусей. Через переулок, через арку — низкую, с осыпающейся штукатуркой, — через какой-то двор с мусорными баками. Облезлая кошка шарахнулась из-под ног, сверкнув глазами. Пахло сыростью, гнилью, чем-то кислым.

Дуся шла впереди. Остальные за ней — топая, задыхаясь, спотыкаясь в темноте. Она ни разу не оглянулась. Ни разу не замедлилась.

Ещё один поворот. Ещё один переулок — узкий, приходилось идти по двое. Стены давили с боков, небо над головой — узкая полоска черноты с редкими звёздами.

Звук становился громче. Гул голосов. Музыка — точно музыка, что-то духовое, бравурное. И свет — впереди, в конце переулка. Не жёлтый фонарный. Другой. Оранжевый. Живой. Пляшущий.

Пожар?

Они вырвались из переулка — и замерли.

Площадь ударила по глазам. Так бьёт солнце, когда выходишь из тёмного подвала. Только это было не солнце. Это был огонь. Сотни огней.

Факелы горели вдоль площади — настоящие, живые, с языками пламени, которые плясали и рвались к небу. Они торчали из железных держателей у стен, и стены эти — старые, потемневшие от веков — превращались в декорации к сказке. Дома с башенками, со шпилями, с узкими окнами и лепниной под крышами. Дома, которым было лет триста, или пятьсот, или тысяча — они стояли вокруг площади, и огонь танцевал на их каменных лицах.

Толпа. Люди — сотни, тысячи. Они двигались, смеялись, пили из высоких стеклянных бокалов что-то дымящееся. Гул голосов сливался в сплошной гомон. Где-то справа играл духовой оркестр — трубы, валторны, что-то бравурное. Где-то слева пели хором — нестройно, пьяно, весело.

Запах накрыл волной. Жареный гусь на огромных противнях. Корица и сахар — что-то сладкое крутилось на деревянных валиках над углями. Горячее вино, пахнущее гвоздикой. Каштаны на жаровнях — потрескивают, лопаются.

А над всем этим — часы. Орлой. Огромный циферблат — синий с золотом, с солнцем посередине, с луной, со странными символами. И снег — мелкий, редкий — кружился в свете факелов как блёстки.

— Ёлки-моталки… — выдохнула Алёна.

— Это что вообще?.. — прошептала Зульфия.

Маша стояла с открытым ртом. Забыла зачем они здесь. Забыла про Лилю. Забыла про всё.

— Вон она! — голос Арины. Резкий, как пощёчина.

Маша вздрогнула. Завертела головой.

— Где⁈

— Там! У оркестра!

В толпе, у помоста, где играли музыканты — мелькнуло знакомое. Спортивная куртка. Короткие светлые волосы. Лиля.

Она танцевала.

Не стояла, разинув рот. Не озиралась в поисках своих. Танцевала — в кругу каких-то девушек и парней, которых видела впервые в жизни. Руки взлетали вверх, ноги выделывали что-то немыслимое, голова запрокинута. Какой-то парень в кожаной куртке крутил её под рукой, она вертелась волчком и хохотала.

Рядом с ней — рыжая девушка в вязаной шапке. Они держались за руки, раскачивались в такт музыке. Лиля что-то говорила ей, наклонившись к уху, и рыжая смеялась, запрокинув голову.

— Она там с кем-то уже познакомилась⁈ — не поверила Алёна. — Мы её пять минут как потеряли!

— Три, — уточнила Синицына. — Три минуты сорок секунд, если быть точной.

— Лилька! — заорала Маша.

Бесполезно. Музыка съела голос.

Они ринулись в толпу. Локти, плечи, чужие спины. Кто-то ругнулся по-чешски. Кто-то пихнул в ответ. Пахло вином, потом, духами.

— Пропустите! — Воронова пробивала дорогу как ледокол. — Да куда вы все прёте!

Прорвались к помосту.

Пусто. Ни Лили, ни парня в кожанке, ни рыжей девушки.

— Где она⁈ — Алёна завертелась на месте. — Только что тут была!

— Там! — Зульфия ткнула пальцем куда-то влево. — У ларька!

У винного ларька. Лиля стояла с бокалом в руке — откуда у неё бокал⁈ — и чокалась с каким-то высоким блондином в очках. Рядом — ещё двое, парень и девушка, явно студенты, судя по шарфам с какой-то эмблемой.

Лиля что-то говорила им — жестикулируя, помогая себе руками. Слышно не было, но по губам…

— Она по-немецки с ними говорит, — вдруг сказала Арина.

— Что?

— Она же немка, — Арина прищурилась, вглядываясь. — из Калининграда… я тоже немного знаю, но она-то, она — говорит на нем!

Лиля действительно говорила по-немецки. Слова долетали обрывками — «Ja, ja!», «Wunderbar!», «Aus Russland!» — и чехи её понимали. Кивали, смеялись, отвечали на смеси немецкого и чешского.

Блондин протянул ей руку. Она переплела с ним локти — на брудершафт — и выпила залпом, вытерла губы рукавом и смачно чмокнулась с блондином в губы.

— Она что творит⁈ — прошипела Маша. — дипломатический скандал!

Рванула туда.

— Можно подумать кто-то ноту протеста заявит от того что Лилька поцеловалась! — крикнула вслед Алена Маслова, но последовала за ней.

Толпа снова сомкнулась. Чьё-то плечо впечаталось в грудь, кто-то наступил на ногу.

Пробились.

Ларёк на месте. Усатый продавец улыбается, протягивает бокалы направо и налево. Блондина нет. Студентов нет. Лили — нет.

— Да что ж такое! — Арина стукнула кулаком по прилавку.

Продавец что-то спросил по-чешски, не переставая улыбаться. Протянул ей бокал с дымящимся вином. Арина машинально взяла и тут же сунула Синицыной.

— Держи. Где эта зараза⁈

— У фонтана, — сказала Каримова. Голос спокойный, почти скучающий. — Двенадцать часов, если по циферблату.

Лиля сидела на каменном парапете неработающего фонтана. Вокруг неё — человек пять-шесть. Другие. Не студенты в шарфах — какие-то местные, постарше, мужчина в шляпе и женщина в меховой накидке, пожилая пара с добрыми лицами. И ещё девочка, лет десять, с косичками.

Лиля показывала им что-то руками. Очерчивала в воздухе фигуры — длинное, вертикальное, потом горизонтальное. Сетка? Мяч? Она изображала волейбол. Подпрыгнула, изобразила подачу — сидя на парапете, но всё равно понятно.

— Sportovkyně! — воскликнула женщина в накидке и захлопала в ладоши.

— Ja, Volleyball! — Лиля закивала. — Aus Sibirien! — она обвела руками что-то огромное, изобразила мороз, поёжилась, и все вокруг засмеялись.

Девочка с косичками протянула ей что-то — трдельник, горячий, в сахарной пудре. Лиля приняла, откусила, закатила глаза от удовольствия, и все снова засмеялись.

— Она сколько тут? — пробормотала Воронова. — Десять минут? И уже с бабками дружит?

— Чертова Лилька, — хмыкнула Алёна. — Смотрите, вон ещё подходят. Надо ее оттуда доставать…

— Но без скандала! — дает установку Маша: — не хватало нам скандала…

— Нам скандала не хватало… — тут же прорифмовала Синицына: — ведь таких как Лилька мало…

К фонтану действительно подтягивались люди. Двое парней с гитарой, девушка с подносом бокалов, ещё кто-то. Вокруг Лили формировался кружок — как формируется он вокруг уличных артистов, вокруг музыкантов, вокруг людей, на которых хочется смотреть.

— Двигаем, — скомандовала Маша. — Осторожно, на пуантах. С местными в контакт не вступать, не брать у них ничего…

— Синицына, ты уже пьешь⁈

— А ничего так. — отвечает Юля Синицына, опуская бокал с нагретым вином: — вкусненько.

— Прекратите немедленно! — шипит на всех Маша: — вы чего⁈

Они протолкались к фонтану. Обошли жаровню с каштанами, от которой пахло так, что сводило живот. Обогнули группу поющих студентов.

Парапет был пуст.

— Да ладно!

— Куда она делась⁈

Пожилая пара стояла рядом. Женщина в накидке заметила их куртки — такие же, как у Лили — и заулыбалась.