Тренировочный День 13 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 43

— Сложно — это когда гипотеза Пуанкаре или теорема Ферми, а у вас просто блядство и потакание низменным склонностям организма. — снисходительно машет рукой Синицына: — чего уж тут сложного?

— Вот как? И как бы ты проблему решила? Да отношения между мужчиной и женщиной в тысячу раз более сложные чем любая математическая проблема и вся ваша квантовая физика! — не выдерживает Надя Воронова.

— У этих двоих еще остались силы чтобы спорить. — вяло замечает Арина Железнова и зевает, прикрываясь ладонью: — пошли уже в гостиницу, а то я скоро прямо тут усну… везет Лильке, она на спине у Вальки спит… ей там тепло, наверное. Валь, а Валь?

— Больше места нету, я не автобус. — откликается Валя и Арина корчит жалостливую рожицу.

— … сама жизнь опровергает тебя, Надя-Ворона. Математические проблемы не решены лучшими умами человечества, а все эти ваши «отношения» решаются даже такими как Маслова!

— Эй! — возмущается Маслова, потом крутит головой: — она же меня тупой назвала, да?

— Она сравнила тебя с лучшими умами человечества… — говорит ей Арина.

— Ну если так…

— И в сравнении с ними ты конечно же тупая.

— Эй!

— Железнова, отстань от Масловой, Лилька проснется, ей и будешь мозги выкручивать. — говорит Маша и выглядывает из-за угла здания, быстро окидывает взглядом обстановку и возвращается обратно.

— На первый взгляд тихо. — говорит она: — но там может нас ждать засада.

— Точно. — кивает Маслова: — засада. Чертовы гуки повсюду на деревьях… это чертов ад, Джонни… вьетнамские партизаны везде!

— Nein! Nicht die Partisanen! — сквозь сон бормочет Лилька и пускает струйку слюны из уголка рта прямо Вале на плечо.

— Es gibt keine Parteigänger, schlaft, schlaft! — тут же утешает ее девушка рядом.

— А это кто такая? — удивляется Маслова: — и где Сашка?

— Тут я… — раздается тихий голос, и все оборачиваются.Сашка!

— Вот ты где! — умиляется Маслова: — а это кто⁈

— Это Катарина Штафф, десятая ракетка мира. — поясняет Маша Волокитина.

— Tatsächlich ist es bereits der fünfzehnte. — говорит Катарина, вытирая платочком края губ у спящей Лили.

— Все равно круто. — отзывается Валя Федосеева: — даже если пятнадцатая. Пятнадцатая ракетка в мире — это ого.

— Так. Отставить бардак. — говорит Маша: — значит план такой. Идем к той самой пожарной лестнице и забираемся по ней на крышу. Потом — залезаем в окно нашего номера и тихо-тихо — разбредаемся по комнатам, ясно? Без шума и пыли, как говорит наш босс.

— А кто у нас босс? — задает вопрос Алена: — и если это Витька, то почему? Его же с нами нет. А если это ты, то почему ты о себе в третьем лице говоришь? И если должность вакантная, то я хотела бы выставить свою кандидатуру.

— Алена!

— Чего Алена? Я умная и веселая и душа компании, без вредных привычек, не курю и не пью и…

— Да ты только что на моих глазах четыре кружки темного выдула!

— Du solltest mal bayerisches Bier probieren…

— Если ты нас пригласишь в Баварию — обязательно попробуем.

— А ну-ка заткнулись все! — повышает голос Маша и все — замолкают. Некоторое время она осматривает всех, складывает руки на груди и качает головой. — Боже, что за бардак. — говорит она наконец: — и за что мне такое. Вазелинчик — закройся! — упреждает она открывшую было рот Маслову. Алена закрывает рот и моргает глазами, быстро-быстро как стробоскоп на уроке физики в средней школе.

Маша снова выглядывает за угол. Разглядывает гостиницу — четыре этажа в стиле модерн — плавные линии фасада, растительные орнаменты над окнами, лепные маскароны с лицами нимф и сатиров, глядящих вниз с карнизов. Вывеска сияла золотом на тёмно-зелёном козырьке над входом — красивая, с засечками, в таком старомодном, довоенном стиле. Каждая буква на месте. Под вывеской — фонарь, кованый, фигурный, с матовым стеклом, который мягко освещал парадную дверь. Дверь была дубовая, тяжёлая, с латунными ручками в виде львиных голов и стеклянными вставками, за которыми виднелся холл: мраморный пол, ковровая дорожка, стойка портье из тёмного дерева.

Улица перед гостиницей была пуста. Каштаны вдоль тротуара — голые, ноябрьские, но даже без листьев они выглядели как нарисованные. Два фонаря — один ближе, второй дальше — давали мягкий тёплый свет, от которого мокрая мостовая казалась золотой.

Было тихо. Так тихо, как бывает только в европейских городах перед рассветом — когда ночь уже кончилась, но утро ещё не решилось начаться. Где-то далеко звонили часы — не на ратуше, а в какой-то церкви, глухо, мерно, пять ударов. Пять утра. У них есть все шансы остаться незамеченными…

— Красиво тут, — прошептала Зульфия, заглядывая Маше через плечо. — Как в сказку попала… но спать хочется. — она снова зевает.

— Поворот все вдруг, — командует Маша. — вон туда, откуда и пришли. Идем спокойно, не привлекаем лишнего внимания.

Она показала вправо. Между гостиницей и соседним зданием — изящная арка, тоже в стиле модерн, с лепным замковым камнем в виде женской головки с распущенными волосами. За аркой угадывался внутренний двор.

— Туда, — подтвердила Каримова, оценив диспозицию. — Через двор, к пожарной лестнице.

Процессия перестроилась. Из растянутой вереницы усталых полуночниц они сбились в плотную группу у стены, напротив арки. Десять метров отделяли их от прохода во двор. Десять метров чистой, открытой, освещённой фонарями мостовой.

— … вот ты говоришь «просто» а как ты решишь проблему нашей Зули⁈ Может у нее любовь, Синицына! Это же почище теоремы Ферма будет — вот ей Тимур нравится, а он женатый!

— Разве ж это проблема? Нравится — пусть будут вместе.

— Но он же женатый!

— Вместе с его женой.

— А? Но…

— Развели тут проблемы на пустом месте. — пожимает плечами Синицына: — у нас вон тоже Лильке Машка нравится, а Машке только она сама нравится, а Витьке все нравятся, так они вон живут втроем и ничего… иногда и остальных приглашают.

— Синицына! — краснеет Волокитина: — пожалуйста… не распространяй непонятные слухи! И так про нас в высшей лиге уже знают, про Витькины «особые тренировки», а это и не тренировки вовсе…

— Угу. Это — система стимулов. — доверительно сообщает Синицына стоящей с открытым ртом Вороновой.

— Сис…тема стимулов? — слабым голосом говорит Воронова.

— Так все-таки правду про вас говорят… — удовлетворенно хмыкает Каримова.

— А… как можно взглянуть на… систему стимулов? Просто любопытно! — встревает Зульфия.

— Зуля!

— А что⁈ Просто любопытно! Это же спорт!

— Что еще за система стимулов⁈ Как это…

— Очень просто. — пожимает плечами Синицына: — что такое стимул? Поощрение и наказание. Так и Витька во время своих особых тренировок может как поощрить, так и наказать и… Мария Владимировна!! Это… наверное я должна сказать — «Ой»? — Юля чешет свою ушибленную макушку: — вы меня ударили⁈

— Заткнись, Синицына! — краснеет Волокитина: — просто закройся, а то я твои стихи в редакцию отнесу, клянусь своей треуголкой!

— Как у вас тут интересно. — говорит Каримова: — мы в гостиницу пойдем уже, нет? Или будем спать прямо на улице? Представляю себе заголовки газет про то, что Советский Союз выкинул спортсменок на улицу… и фотографии с этой… — она кивает на спящую Бергштейн, которая снова начинает похрапывать.

— Все следуем за мной, в кильватере, походным ордером. — командует Маша, — Валя, ты в центре, Маслова — замыкающая. Не шуметь, не топать, пленных не брать. Ясно? — она дожидается кивков и поворачивается к Катарине.

— А ты, как представитель союзного флота — отвлекаешь внимание если что, поняла, фрау Штафф?

— JawohlKommandantinVolokitina! — четко отсалютовала Катарина: — это… честь для меня, Kameraden!

— Ну, с богом. — и они выдвинулись и-за угла, оглядываясь по сторонам.

Они прошли через арку гуськом — Маша первая, за ней Каримова, потом остальные. Лиля, спящая на спине у Вали Федосеевой даже не шелохнулась. Только причмокнула губами и перехватила Валю за плечо поудобнее, как ребёнок, которого несут из гостей.