Тренировочный День 13 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 44

Внутренний двор гостиницы «Прага» был совсем другим миром. Там, снаружи — лепнина, маскароны, золотая вывеска, львиные головы на дверных ручках. Здесь — изнанка. Честная, рабочая, без прикрас. Стены — гладкие, выкрашенные в практичный бежевый, кое-где тронутый сыростью.

Двор был маленький — метров пятнадцать на двадцать, не больше. Замкнутый с трёх сторон стенами гостиницы, с четвёртой — глухой стеной соседнего дома. У левой стены — подсобная дверь, массивная, запертая. У дальней стены — два мусорных контейнера, аккуратных, с крышками. Между ними — деревянные ящики, составленные столбиком. Велосипед без переднего колеса, прислонённый к стене и забытый, судя по слою пыли, ещё при Габсбургах.

И — правая стена. Пожарная лестница.

Они обе смотрели на одно и то же место. Туда, где лестница должна была начинаться. Туда, где чугунные перекладины должны были спускаться к земле и приглашать: залезайте, пожалуйста, добро пожаловать, вот только…

Нижней секции не было.

Точнее — она была. Но не внизу. Она была наверху. Поднята, сложена, убрана — как выдвижной трап, который втянули обратно. Закреплена на площадке второго этажа чугунным крюком, массивным, надёжным, из тех, что делали на века. Нижний край поднятой секции висел на высоте… Маша прикинула. Метра три с половиной. Может, четыре. Под ним — голая стена. Гладкая, ровная, бежевая. Изнанка красивой гостиницы была лишена всех тех архитектурных излишеств, за которые можно было бы ухватиться.

Тишина.

Двенадцать человек стояли во дворе и смотрели вверх. Двенадцать — считая спящую Лилю, которая, впрочем, не смотрела никуда.

— Ну ёлки ж зелёные, — сказала Маслова.

— Её поднимают на ночь, — тихо сказала Арина. — Противовзломная конструкция. Сверху откинул крюк — секция опускается сама, на противовесе. Лилька вчера спускалась — откинула… а кто-то потом — снова поднял.

Четыре метра. Четыре метра гладкой стены между ними и спасением. С таким же успехом там могла быть Берлинская стена.

— Совершенно гладких стен не бывает. — говорит Арина Железнова. Все оглядываются на нее, и она поднимает руки, защищаясь.

— Это не я сказала. — говорит она: — это Ирия Гай. Ну я в смысле… Лилька смогла бы.

— Она спит. — хмурится Маша Волокитина.

— Так давайте разбудим. — разводит руками Арина: — кто во всем этом бардаке виноват, а теперь спит и слюни пускает? Ей-то там тепло и уютно, а я уже замерзла как цуцик… и вообще Валя может ее просто бросить вверх, вон туда. Как мячик — раз! А там она нам лестницу спустит…

— Хм. — говорит Валя и запрокидывает голову, измеряя расстояние: — а что…

— Никто никого кидать не будет! — твердо говорит Маша: — а если она травму спросонья получит? У нас послезавтра матч…

— Завтра.

­— У нас завтра матч с чехами, а мы своих либеро в лестницы бросать будем! Как будто у нас их навалом!

— Вообще-то я запасная. — тихо бормочет себе под нос Маслова: — если Лилька из строя выйдет, то…

— Нет!

— Да чего вы маетесь. — раздается голос сзади: — давайте через центральный вход пройдем и все.

Все оглядываются и видят девушку со шрамом на лице и пластырем на переносице, с короткой стрижкой. Она пожимает плечами, явно не понимая в чем затык.

— Ты чем слушаешь, Дульсинея? — спрашивает у нее Маша: — пять утра! Гостиница закрыта, а стучаться или звонить — это значит внимание привлечь и…

— Гостиницы закрываются у вас в Кудакамске. — заявляет девушка со шрамом: — а в Европе они открыты круглые сутки, потому что люди могут в любое время заехать. Даже должность такая есть — ночной портье. Хватит ерундой тут страдать, пошли уже через центральный вход как белые люди, вы так еще больше внимания привлекаете.

— Откуда ты об этом знаешь? И вообще… — Маслова прищуривается на Дусю Кривотяпкину. Дуся смотрит на нее ничего не выражающим взглядом и Алена поспешно прячется за Юлю Синицыну.

— Если она и правда маньячка, то я тебя не спасу. — говорит Синицына, повернув голову: — и потом так ты подвергаешь опасности еще и меня.

— Так ты тоже считаешь, что она маньячилла⁈

— У меня недостаточно фактов, которые подтверждали бы эту гипотезу…

— А чего тогда…

— Но если Евдокия на самом деле ступила бы на преступный путь, то с ее целеустремленностью и организованностью она была бы поистине впечатляющим преступником. — говорит Синицына. В этот момент в стене открывается неприметная дверь и оттуда выглядывает Виктор, он одет в гостиничный белый махровый халат, волосы взъерошены и торчат в разные стороны. Он зевает и оглядывает притихших девчат.

— Чего кричите на всю улицу? — спрашивает он и открывает дверь шире: — заходите уже… спать ложитесь. Завтрак будет в восемь… можете пропустить. В обед собрание по завтрашнему матчу, расскажу с кем будем играть и чего ждать.

— Виктор Борисович!

— Это все Лилька виновата!

— Это моя ответственность, я не смогла удержать…

— Потом поговорим. — отмахивается Виктор: — заходите быстро, пока этот товарищ спит. — и девчонки гуськом следуют мимо него. Катарина Штафф, по-быстрому прощается, сует Маше клочок бумаги, просит передать Лиле, когда та проснется и машет рукой, уходя. Виктор машет ей вслед и пропускает мимо себя Алену Маслову, которая заходит последней.

— Все. — говорит он тихим голосом: — по лестнице поднимаемся не спеша, никакого лифта. Поднялись, рассосались по номерам и баиньки. Чтобы я никого до обеда не видел.

— Вить. — Маша останавливается рядом с ним: — спасибо. Я… понимаю. Ты же не спал все это время, волновался, а мы так тебя подвели.

— Да не переживай. Будем считать это упражнением на сплочение команды и выработку доверия. Я в общем и не спал путем… — Виктор заразительно зевает во весь рот.

— На нем тапочки. — ябедничает Алена Маслова.

— Аленка, отстань от тренера, он из-за нас…

— Машка, на нем тапочки Жанны Владимировны. В пять утра.

— … Витька⁈

— Это поклеп.

— Видать не только команда сегодня ночью сплачивалась, но и тренерский состав тоже. Интересно, а Наташка Маркова тоже с вами… сплачивалась?

— Так, хватит. Всем спать. В обед — собрание.

— Витька⁈

Глава 20

Глава 20

Собрание назначили на час дня, в номере триста двенадцать — самом большом из всех. Виктор пришёл без пяти, с папкой под мышкой и бумажным стаканчиком кофе, от которого пахло так, что Маслова, лежавшая ничком на кровати Арины, застонала и перевернулась на спину.

— Умираю, — сообщила она потолку. — И почему жизнь так несправедлива? Я и пила-то вчера всего ничего, а болею так, будто в одиночку все винные подвалы отсюда и до Моравии опустошила… а эта инопланетянка вчера все подряд пила, еще на площади начала… и хоть бы хны!

— Почему хоть бы хны? — отзывается Лилька, которая по-хозяйски забирает стаканчик с кофе из рук Виктора: — мне тоже стыдно. Немного.

— За что? За что тебе стыдно, птичка певчая? — поднимает голову Маша Волокитина: — за то, что ты в окно выпрыгнула как… как пума какая-то⁈ Я уж думала, что ты разобьешься, третий этаж на секундочку! Может за то, что убежала в ночь, никому ничего не сказала? Или за то, что каждый твой шаг по территории другого государства это готовый международный скандал⁈ За то что ты целовалась с какими-то студентами посреди бела дня⁈

— Черной ночи.

— Чего⁈

— Не бела дня, а черной ночи. — поправляет Машу Юля Синицына. Маша смотрит на нее трудночитаемым взглядом и вздыхает, сдерживаясь.

— Так охота порой взять палку и… — сочувственно кивает Гульнара Каримова.

— Я бы пулемет взяла. — отвечает Маша: — отдам вас всех Гуле Каримовой в рабство, на плантации хлопка в Ташкент, будете знать! Она вас научит!

— Отдавай. — соглашается Каримова: — я научу.

— Стыдно ей… — продолжает ворчать Маша, глядя на безмятежную Лилю: — не верю что тебе стыдно… ты вообще умеешь стыдиться? Физиологически?

— И… я так рад, что мы все вместе собрались. — прервал ее Виктор, поднимая руку. Он устроился на тумбочке и оглядел присутствующих.