К нам едет… Ревизор! (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 24

— Скажите, сударь, раз уж вы за него говорите… — вкрадчиво начал Татищев. — Алексей Михайлович и ранее вёл себя подобным образом? Случались ли у него периоды рассеянности, забывчивости, раздражительности?

Я прекрасно понимал, что доктор буквально в каждом слове выстраивает ловушку, стараясь спровоцировать меня на оговорку и тем самым вынудить оступиться.

— Нет, — невозмутимо ответил я, слегка покачав головой. — Не замечал. Состояние вызвано болезнью, не более того. Алексей Михайлович утомился от боли.

Я постарался подчеркнуть последнее слово, но не для доктора, а для ревизора. Татищев принял мои слова к сведению и почти незаметно усилил напор.

— Однако сейчас он не отвечает на обращение и, по-видимому, не в состоянии ясно формулировать свои мысли, — продолжил он. — Вы это подтверждаете?

Вопрос был поставлен так, что любое утвердительное слово превращалось бы в готовое признание.

Вот же ловко он выстроил осмотр!

Я на миг даже почувствовал, как между нами натягивается тонкая, почти незримая нить его давления, будто он хоть и осторожно, но настойчиво подтягивал меня к нужному ему ответу.

Татищев чуть отвёл взгляд, словно делая внутреннюю помету, и проговорил себе под нос, однако так, чтобы я слышал:

— Весьма характерная картина… хм… — шепнул он с деланой задумчивостью.

Затем он снова заговорил в полный голос, и в его словах уже открыто засквозило спокойное, уверенное превосходство.

— В подобных случаях я обычно рекомендую временное отстранение от нагрузок, связанных со службой, покой и наблюдение, — заключил он с видом человека, считающего вопрос решённым.

Я с холодной ясностью понял, что одних осторожных ответов уже недостаточно. Татищев не собирался отступать и методично вёл дело к вполне определённому исходу — отстранению Алексея, якобы по медицинским показаниям.

Затем Татищев потянулся к своему саквояжу и достал оттуда бумагу установленного образца, перо и чернильницу. Формально его «осмотр» подошёл к концу, и теперь доктор намеревался всё зафиксировать на бумаге.

Алексей Михайлович, лёжа на кровати, смотрел на меня напряжённым взглядом, уже готовый в любую минуту вмешаться в происходящее. Но я медленно покачал головой, давая ему понять, что пока вмешиваться не следует. Ну, разбор полётов проведём с ним потом.

Сам же я уже понял, что весь план нужно поворачивать иначе.

Теперь, окончательно убедившись в намерениях доктора, я, напротив, решил не мешать ему. Остался на месте, позволяя Татищеву спокойно продолжать, и лишь внимательно наблюдал за тем, как он устраивается у тумбы, готовясь писать.

— Продолжайте, господин Татищев, — холодно сказал я. — Раз уж вы начали.

Доктор слегка приподнял брови, явно не ожидая такой перемены тона. Привычная уверенность Татищева на мгновение дала сбой. Он, по-видимому, рассчитывал на наше сопротивление, а теперь получил согласие.

Я не стал торопить его, напротив — дал ему время закончить начатое, понимая, что каждое написанное им слово заставлю сработать не на него, а против.

— Формулировки у вас, как вижу, вполне определённые, — заметил я. — Вы уверены, что готовы поставить под ними свою подпись?

— Я как врач должен сделать заключение, — пояснил Татищев с прежней уверенностью и даже некоторой напускной скукой, снова берясь за перо.

— Именно поэтому я и задал вам этот вопрос, — спокойно продолжил я, не перебивая его. — Вы ведь осознаёте, что это уже не устная рекомендация, а официальный документ?

— Никак ума не приложу, о чём вы толкуете, сударь? — попытался возмутиться доктор, но рука его при этом не отрывалась от бумаги.

— Только о том, что стоит быть особенно точным, — сказал я мягко. — Такие бумаги ведь нередко отправляются дальше, чем предполагает их составитель.

Татищев, словно в противовес моим словам, подвинул бумагу ближе к себе и, чуть помедлив, вновь обмакнул перо в чернила.

Затем на миг откинулся на спинку стула, будто собираясь с мыслями, после чего снова наклонился к листу, решив завершить начатое.

— Я… был уведомлён, что состояние господина ревизора вызывает опасения, — сказал он уже осторожнее, не отрывая взгляда от бумаги.

— Уведомлены кем? — уточнил я, наблюдая за его рукой.

Татищев на секунду замялся, и эта короткая пауза оказалась красноречивее любого ответа.

Он явно подбирал слова, понимая, что, если бы его деятельность обходилась без всяких схем, единственное официальное уведомление о состоянии ревизора могло исходить только от него самого либо от меня.

— Аптекарь мне упомянул, что дело может быть серьёзным… я счёл своим долгом… — начал Татищев, уже дописывая последнюю строку.

Я позволил ему закопаться ещё глубже и лишь после этого мягко подвёл итог.

— То есть письменного предписания нет, как нет и официального направления? — уточнил я, наблюдая, как он ставит последнюю точку. — Выходит, что основанием вашего визита послужил частный разговор в аптеке? — зафиксировал я, не отводя взгляда от листа.

Я не знал, каким Татищев был врачом, но в одном сомнений не оставалось: в бюрократических формах и служебных бумагах он понимал превосходно.

Доктор чуть изменил позу, на мгновение отвёл взгляд к окну, а затем решительно вернулся к бумаге и вывел подпись.

— Сударь, я здесь не для споров, я пришёл помочь, — заявил Татищев с делано оскорблённым видом, уже убирая перо в сторону.

— Тогда тем более странно, — ответил я всё так же холодно, — что вы начали с формулировок об отстранении от службы, не имея на то должных полномочий. И при этом сочли возможным закрепить это на бумаге.

Доктор не нашёлся с ответом сразу и на мгновение задержал взгляд на листе.

— К слову, — продолжил я ровно. — Сегодня в аптеке ваше имя прозвучало в связи с хинином. С тем самым, которого в городе нет.

Эффект был мгновенным: Татищев резко выпрямился, словно его внезапно оттолкнуло от стула.

— Сударь, да вы… — начал он, и голос его сорвался, будто от возмущения на миг перехватило дыхание.

— Любое ваше заключение будет приложено к делу, — отчеканил я. — И пойдёт вместе с ним наверх. Как и ведомости по аптеке, и подписи под ними, — добавил я, не отводя взгляда от его лица.

Я не произнёс ни слова о последствиях, но Татищев уже понял их сам, и понял достаточно ясно.

— Вы неверно меня поняли… — заговорил он уже куда тише, чем прежде.

— Я не имел намерения составлять заключение… я лишь хотел удостовериться в состоянии господина ревизора… — проговорил он, и взгляд его снова невольно скользнул к листу.

Роли меж нами начали стремительно меняться, и не столько в словах, сколько в самой расстановке сил. Я понимал, что за дверью по-прежнему стоят люди, ожидавшие от Татищева определённого результата.

— Любопытно, — продолжил я после короткой паузы.

— Аптекарь сегодня тоже ссылался на врачебную ответственность, — сказал я спокойно. — И, к слову, упомянул вашу фамилию в связи с хинином. Более того — передал ваш визитный лист.

Я медленно сунул руку за пазуху и извлёк оттуда плотную карточку-визитку. Разумеется, Татищев прекрасно понимал, о чём идёт речь, хотя и попытался изобразить недоумение.

— Право, я не могу понять, о каком визитном листе вы теперь толкуете… — «признался» он с показным недоумением.

Татищев, уже увидев мой жест, запнулся на полуслове.

— Да вот, милостивый государь, полюбуйтесь, — сухо обронил я, удерживая визитный лист на уровне его глаз.

И тут же я увидел, как во взгляде доктора на долю секунды что-то дало трещину, словно внутренний расчёт, на который он опирался, сбился. Внешне Татищев по-прежнему оставался тем же собранным, холодным человеком, каким вошёл в эту комнату.

Но его грудь на мгновение замерла, будто он задержал дыхание. Затем он медленно выдохнул и быстро облизал губы, сделав жест, который слишком часто выдаёт человека, готовящегося солгать.

— Вы делаете далеко идущие выводы, сударь, — холодно обозначил он, вновь пытаясь показать прежнюю твёрдость.