К нам едет… Ревизор! (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 25

Доктор явно пытался вернуть себе утраченную почву под ногами. Надо было отдать ему должное: доктор не впал в открытую панику. Он не пытался уличить меня во лжи и не стремился доказать, что я его неверно понял.

Татищев долго смотрел на меня, внимательно и неподвижно, внутренне взвешивая дальнейший шаг. Затем он снова сел на стул полубоком, так, чтобы одним взглядом держать и меня, и кровать с лежащим ревизором.

Тот смотрел в потолок и тихо стонал — но, я абсолютно уверен, слышал всё.

Следующие слова Татищев произнёс всё тем же суховатым голосом, однако прежней уверенности в нём уже не было.

— Моё имя могли назвать и по ошибке, и по слухам, — неторопливо проговорил он. — Мои услуги ценятся среди горожан.

Он машинально взял перо и на мгновение задержал на нём взгляд.

— Вы понимаете, что подобные слова — это уже обвинение? — спросил он, будто заботясь обо мне, а не о себе.

Слова его ложились аккуратно, как листы в архивную папку. Но Татищев не остановился на этом и пошёл дальше.

— Вы препятствуете осмотру лица, которое нуждается в помощи, — сказал он, чуть повысив голос.

Он действовал хитро: пытался затащить меня в разговор о болезнях, симптомах и лекарствах.

— Вы путаете оказание необходимой медицинской помощи и освидетельствование на служебные качества, милостивый государь, — отчеканил я.

За дверью раздалось едва уловимое движение — скрипнула половица, затем последовало короткое покашливание. А что ещё хуже для заговорщиков, Татищев тут же метнул взгляд на дверь.

Впрочем, в следующий миг доктор уже снова смотрел на меня, лицо его внешне оставалось невозмутимым. Иной мог бы подумать, что всё это ему показалось, или же вовсе ничего не заметить. Однако я уже понял главное: он сделал то, чего делать было нельзя, и сделал это собственноручно.

Те, кто пришёл с Татищевым, за дверью уже ясно давали понять, что готовы переходить к своей части заранее оговорённого плана. Татищев, по-видимому, тоже осознал, что тонкая игра затянулась, и дальнейшее развитие событий может пойти не по его сценарию.

За дверью стояли, ревизор по-прежнему молчал, а я оставался единственным, кто мог сейчас задать порядок происходящему. Я неспешно взял со стола лист с только что поставленной подписью и не спеша свернул его вдвое.

Татищев следил за каждым моим движением, но уже без прежнего высокомерия. Его лицо оставалось неподвижным, однако пальцы, лежавшие на краю стола, мелко и неуправляемо подрагивали. Он пытался этого не замечать, но взгляд его то и дело соскальзывал на бумагу, будто она притягивала его сильнее, чем моя речь. В его глазах застыло напряжение, ожидание и почти суеверный страх. Он прекрасно понимал, что именно сейчас у меня в руках.

Я подошёл ближе, настолько близко, что он вынужден был поднять на меня глаза, чтобы не пялиться мне в грудь, в пуговицы сюртука.

— Вот это, господин дохтур, — сказал я тихо, — уже не беседа и не осмотр. Это — бумага. С подписью и с числом. И такие бумаги, господин дохтур, живут дольше людей. У них свой ход: сначала через уездную канцелярию, затем в губернию, а далее туда, где вопросы задают уже не врачам, а подследственным.

Последнее слово я уронил как бы отдельно, хотя и без особых пауз. Татищев буквально задохнулся.

— Да вы…

— По какому праву частное лицо без предписания явилось к государственному ревизору и вынесло заключение о его служебной непригодности? — процедил я.

Я видел, как у Татищева дрогнули пальцы.

— Вас будут спрашивать уже не как врача, — добавил я. — Вас будут спрашивать как участника дела. И тогда эта бумага станет началом всего. С неё начнут тянуть — сначала вас, потом аптеку, потом ведомости, потом подписи в накладных.

Татищев смотрел на меня так, словно впервые осознал масштаб того, во что влез. И в этот самый миг за дверью раздались резкие шаги.

— Идут, стало быть, ваши дружки, — сказал я.

Доктор дёрнулся.

Дверь распахнулась с силой, ломая засов, и в комнату почти бегом влетели городничий и двое городовых.

— По распоряжению уездного начальства и на основании врачебного уведомления, — громогласно объявил городничий, — господин ревизор признан утратившим ясность рассудка и подлежит немедленному препровождению под надзор!

Алексей Михайлович хотел вскочить, но сделал над собой усилие и вжался в подушки. Это видел только я.

Слова городничего прозвучали как удар. Я увидел, как у доктора дрогнула челюсть. Губы его разомкнулись, но он не произнёс ни слова. Он смотрел то на меня, то на бумагу, и в этом взгляде уже не было ни расчёта, ни достоинства — только голое, беспомощное понимание, что теперь уж поздно.

Татищев метнулся ко мне с такой скоростью, что я даже не успел отреагировать: пальцы его вцепились в лист, вырвали его из руки. Прежде чем кто-либо успел понять происходящее, он уже скомкал плотную бумагу и с безумной, отчаянной решимостью запихнул её себе в рот.

Городничий остолбенел. Городовые замерли. Татищев, с трудом сомкнув губы, жевал, судорожно, почти давясь, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых не осталось ни чести врача, ни сословной гордости чиновника — всё затмил животный страх.

Доктор так и стоял посреди комнаты, бледный, с судорожно ходившим кадыком. Глаза его метались между городничим и мной.

Во всём этом считывался один-единственный, но такой важный для терпящего катастрофу вопрос: что теперь делать?

Глава 12

Один из городовых уже начал было делать шаг вперёд, но городничий поднял ладонь, и эта крошечная заминка остановила движение. Ещё один шаг — и всё могло бы пойти совсем иначе, я это понимал слишком хорошо, чтобы недооценивать.

Шустров замер на пороге. Городовые переминались с ноги на ногу, то и дело косясь в сторону своего сурового начальника. Один держал руку у ремня, второй — у шапки, ожидая команды, и оба никак не могли дождаться.

Ещё минуту назад у городничего было основание, причём вполне осязаемое. Однако это основание на его же глазах доктор Татищев попросту уничтожил. Да, сожрал, не оставив даже жалкого клочка, за который можно было бы зацепиться. Основание исчезло буквально, и вместе с ним исчезла уверенность, на которой держался весь этот внезапный визит с суровыми лицами.

Было и сплыло.

И теперь вся ситуация попахивала не безграничной властью, а провалом. И что опаснее, на глазах свидетелей, потому что видели это все.

Я прекрасно понимал, что мог бы сейчас взять да и сказать безразличным тоном, что при городничем только что было уничтожено письменное заключение, составленное без надлежащего предписания. А еще с явными признаками служебного подлога и превышения полномочий. Формулировка была бы безупречной, почти канцелярской, и она легла бы ему под ноги, как доска через трясину.

Но я этого не сделал. Каждое лишнее слово сейчас возвращало бы Шустрову почву под ногами. Мне же нужно было ровно обратное — чтобы под этими ногами осталась пустота.

Иннокентий Карпович же теперь так и замер, лихорадочно ища оправдание происходящему, перебирая в голове возможные объяснения. И я не собирался вручать ему готовую формулировку, за которую можно было бы ухватиться.

Доктора можно было взять и позже, в другой день, с другим рапортом и другими подписями. Сейчас для меня было куда важнее увидеть, кто же именно «автор» происходящего? Кто стоит за Шустровым и Татищевым? Чья это была попытка давления?

Я ведь прекрасно понял, что арест Татищева в этот момент лишь позволил бы поставить на доску другую фигурку, заменить одну пешку на другую. Сама игра продолжилась бы, пусть на новых условиях и с новым «дохтуром».

Ну а мне нужна была не замена фигуры. Мне нужна была трещина в самой доске. Желательно такая, чтобы городничий начал бояться любого приказа, который отдаст при ревизоре. Чтобы каждый следующий шаг делал с оглядкой, чтобы холодок бежал у него по спине, когда он только решит снова сжульничать.