Чужак (СИ) - Лещенко Владимир - Страница 13

В швейцарской он увидел моложавую женщину как говорится со следами былой красоты, со светлыми волосами в перманенте и плоской шляпке.

В руке она держала черный ридикюль, заставивший вспомнить отчего то мультяшную старуху Шапокляк из детства, а в другой — корзинку накрытую ветхим полотенцем. Худощавая и довольно высокая, с бледным как мел лицом, она чем-то напоминала ему важную мышь

— Сережа — какое счастье! -воскликнула она обнимая и целуя попаданца в щеку. Мне сообщили что ты выздоровел!

Я уже хотела забирать тебя домой!

Как сообщила память — Лидия Северьяновна Сурова — в девичестве Карузина была женщиной как будто незлой, но упрямой и со строгими взглядами… А еще — что матушке нет и сорока…

— Мой дорогой, как же я переживала за тебя! — изрекла она, садясь в солидное кресло для посетителей. — Я привезла твои любимые пирожки с капустой и мясом и немного варенья. Надеюсь, это поднимет тебе настроение и поспособствует полному выздоровлению!

Сергей слабо кивнул, пытаясь изобразить на лице радость от встречи с матерью и гостинцев. (Черт — пирожки с мясом он ненавидел с тех пор как в юности жутко отравился уличным беляшом!)

— Большое спасибо, матушка! — выдавил он из себя.

— Ох — вижу ты еще не вполне оправился! — покачала она головой! Ваш доктор говорит что ты сможешь продолжать учебу! Но если ты не чувствуешь себя в силах — я могу потребовать отпуск для тебя.

— Нет, матушка, — бросил Сергей чуть испугавшись. Он пока не адаптировался к этому времени — и мало ли что заметят домашние? Я вполне здоров и мне и в самом деле нужно учиться! Я запустил себя и занятия!

— Ты знаешь, сын мой даже в самые трудные времена нужно помнить, что впереди всегда есть свет, — произнесла она, глядя на него с видом проповедницы. — Я верю, что ты сможешь преодолеть все трудности, которые встретятся на твоем пути.

Поговорив еще десять минут в таком духе она оставила его, поцеловав напоследок, и Сергей потащился обратно в камеру.

Пирожки и варенье он пожертвовал товарищам — вызвав неподдельный энтузиазм. А сам сперва почитал «Камчадалку» — не ради даже интереса, а скорее чтоб привыкнуть к орфографии. Затем — снова пролистал учебники и тетради…

А потом -когда все начали укладываться, он быстро лег и накрылся одеялом с головой, не обращая внимание на шепот товарищей.

Мыслей внятных не было никаких. Он не знал что делать. А что ему было делать? В книгах попаданцу полагалось удивляться, паниковать, плакать -ну или строить планы порабощения мира с использованием знаний из будущего. Но он мир порабощать не хочет… Предки его с поработителями в фельдграу боролись…

«Поживем-увидим».

Или как в неплохой книге американской писательницы будущих времен — «Я подумаю об этом завтра!»

И с этой фразой он и уснул на жесткой простыне…

Перед Сергеем отвлекая его от размышлений и воспоминаний появился Быков. «Брызгун» стал перед ним, важно моргая, и, наконец, изрек — явно смеясь над подопечным.

— Похоже пгидется вам помолитця у нас! Пгидется! — прокартавил он язвительно, повернувшись на каблуках, заковылял по коридору своей торопливой, семенящей походкой.

«Помолитця!.. — подумалось зло, так что стиснул зубы. — Погонят в церковь; а после молебна ни в каком случае не отпустят… Не положено! Да-сс -не положено-с! — по старомодному зачем-то повторил он с 'ерсом»

«Господи, воззвах к тебе, услыши мя…» — доносилось из отдаленного класса, где происходила спевка местного церковного хора.

«Вот принесли бы сейчас билет: теперь то можно уйти, можно вырваться!»

«Свете тихий, святыя славы…» — слышалось пение, И острая, щемящая грусть заползала в душу попаданца. Под стройные, протяжные звуки хора что-то подступило к горлу. Он конечно был крещен -крестился в начале девяностых повинуясь общему настроению — но там бывал в церкви раз в год да и вообще скорее был агностиком. Но вот сейчас… Может не без воли Небес он тут? Но что это в таком случае — испытание или искушение? Или от него чего-то хотят?

— Суров, почему за вами не пришли? — спросил, заставив вздрогнуть Барбович с традиционной гаденькой улыбочкой неслышно подходя на своих толстых пробковых подошвах.

Гимназисты терпеть не могли этого типа из мелких малороссийских дворян — с дубоватым лицом, иезуитским выражением глаз, скверной усмешечкой на тонких губах и кошачьей походкой. Сюда его перевели из полтавской гимназии — вроде из-за какой-то истории. Он был по натуре не педагогом, а скорее фискалом -обожавшим вынюхивать и высматривать и отдавался этому делу с каким-то извращенным сладострастием: подглядывал, подслушивал, шарил потихоньку в тумбочках и партах и вечно нашептывал что-то директору. Какая ему была в том корысть, впрочем было непонятно.

Курилов почтил его следующим куплетом в своей поэме «Гимназиада»:

Кури теперь оглядкой,

Иначе не моги:

Завел Барбович гадкий

На пробках сапоги!..

Барбович был грозой для своих учеников. Он учил во втором классе латыни и, по выражению Курилова, буквально «заколачивал мелюзгу колами». Вместе с Волынским и еще двумя-тремя учителями он принадлежал к разряду «мучителей», которые ставят пятерки скрепя сердце, а единицы и двойки — воистину как будут говорить сильно потом — «с чувством глубокого удовлетворения». Приходя из класса, Барбович показывал обыкновенно старшим гимназистам свой журнал, испещренный единицами, и хвастался перед ними строгостью, как подвигом на поле брани.

— Почему не пришли, а? — повторил Барбович. — Что-то странное -не находите?.. Отчего вас не хотят забирать домой?

— Почем же я знаю, Анатолий Проклович? — сумрачно буркнул попаданец, отворачиваясь от Барбовича.

— Хе-хе! Да уж вы не скрывайте, — продолжал Барбович, вонзая в Сергея прямо-таки полыхающий злорадством взгляд. — Что у вас дома делается, а? Здоровы ли ваши родители, а?

Барбович стремился отслеживать не только гимназистов, но даже их родственников чуть до седьмого колена. До гимназии дошли темные слухи о неурядице в семье Суровых, из-за которой он два года назад был отдан в пансион. Раньше он был обычным гимназистом и жил дома -но вот полтора года назад все переменилось. Помещение его в пансион возбудило в гимназии разные толки и сплетни, порядком измучившие Сурова —задолго до того как Сергей им стал. Одни говорили, что мать Сурова развелась с отцом, который пьет горькую и под пьяную руку хочет всех перерезать; другие шептали, что отец Сурова застал жену с любовником и избил ее до полусмерти, а любовника ранил из пистолета; третьи высказывали предположение, что Суров — незаконнорожденный и что поэтому ему неудобно жить в семье, ибо у него есть взрослая сестра, к которой де сватаются приличные молодые люди…

Все эти сплетни оскорбляли Сурова и заставляли его вечно держаться настороже. В нем развилось недоверие к товарищам, болезненное самолюбие, стремление уйти в себя и отгородиться от окружающих -в итоге приведшее к суицидальным мыслям и моральному упадку.

Попаданец вроде бы должен был относиться ко всей этой дребедени философски -но отчего то это его безотчетно раздражало и злило.

Как не особо чистые простыни пахнущие дрянным мылом и меняемое раз в неделю белье. Как грубый жирный суп в столовой и каша с салом. Как молитвы, напоминающие в устах законоучителя положенный на музыку устав караульной службы. Он встрепенулся — откуда ему знать про устав? Он слава Богу в армии в свое время не служил, откосив благодаря институту. Он учился старательно чтоб не вылететь — ибо срок его призыва пал на девяностые -да ни приведи Бог! — когда солдаты-дистрофики умирали с голоду прямо на постах, а головами их играли в футбол бородачи в южных горах! Да и в здешнюю армию, разумеется, не стремится.