Кровавый навет - Аса Сандра - Страница 5

– Кто там? – ворчливо осведомилась она.

– Брат Бенито из Дозора хлеба и яиц, сестра, – отозвался голос с другой стороны.

– Сколько раз повторять, что младенцев следует класть в барабан? Вам так же сложно соблюдать правила, как и мирянам?

– Мы принесли не дитя, а еду, чтобы утолить голод, который, как мы знаем, изрядно вас терзает. Однако, похоже, вам больше досаждает гнев, нежели голод, а потому мы уходим восвояси.

Монахиня схватила массивный ключ и бросилась отпирать засов. Она действительно прогневалась на нежданных гостей, что нисколько не уменьшило терзавшего ее голода. Отобедав водянистым супом и съев на ужин кусок черствого хлеба, она бросала жадные взгляды на кишащих вокруг насекомых.

– Даже не думайте уходить! И не гневайтесь на меня. Это не мои выдумки, я всего лишь напомнила вам о правилах. В этом нет ничего оскорбительного или предосудительного.

За дверью стоял монах Бенито, а рядом с ним двое кабальеро и четверо подростков. Один юноша держал фонарь, другой корзину со снедью, еще двое кресла, на которых братья переносили неимущих больных. Все семеро были покрыты снегом, насквозь промокли и дрожали так сильно, что милосердная сестра Касильда немедленно посторонилась и пригласила их войти.

Брат Бенито переступил порог последним и отряхнул снежные хлопья, выбелившие его черную широкополую шляпу, старую мантию и сутану.

– Радуйся, Мария Пречистая, сестра, – поздоровался он, не в силах унять стук зубов. – Извините нас за плачевный вид, но буря не утихает, и мы промерзли до костей.

– Неудивительно! – воскликнула сестра Касильда, потирая онемевшие руки: когда она открыла дверь, остатки тепла покинули комнату. – Какую студеную ночь угораздило вас выбрать для благого дела! Поистине, это смерть во имя Господа, сеньоры. Всевышний вознаградит вас за труды и уготовит вам местечко в раю.

– Охотно уступил бы его несчастным, у которых нет крыши над головой. Вот кто готовится перебраться в мир иной, но не во имя Господа, а из-за лютой стужи. Будем надеяться, что после вчерашнего града и сегодняшней вьюги утро выдастся теплым.

– Да будет Всевышний милостив и дарует нам потепление. Еще одна такая луна, и я взмолюсь Вельзевулу, пусть он выделит мне уголок в преисподней, там хотя бы жарко.

– Придержите язык, сестра! – предостерег ее брат Бенито. – Иначе я буду вынужден отлучить вас от церкви.

– Не говорите нелепостей и доставайте кушанья. Я голодна как волк.

По приказу монаха один из его спутников извлек шаблон – деревянную дощечку с отверстием посредине.

– Матерь Божья! – воскликнула сестра Касильда. – Снова балуетесь этой дьявольской штуковиной?

– Сначала вы упрекаете меня в несоблюдении правил, а теперь издеваетесь надо мной, когда я их соблюдаю? – возразил брат Бенито. – Неужто вы признаете лишь те правила, которые удобны вам?

– Эти промеры не удобны ни для кого. Все просто: если яйцо большое, давайте два, а если поменьше, то три, и Бог вам в помощь. Иногда правила лишь мешают, отец.

– Наше братство предлагает ломоть хлеба и два яйца. А два – это два, сеньора, а не три, четыре или столько, сколько вы сочтете уместным. Отверстие шаблона соответствует яйцу, способному заглушить урчание в брюхе, и сделано в соответствии с условием: «Если проходит, то не подходит, а если не проходит, подходит». Яйцо, которое не проходит в отверстие, выдают страждущему, а то, которое проходит, кладут назад в корзину. Подозреваю, вы питаетесь лучше, чем утверждаете, поэтому и позволяете себе придирки.

– Хорошо, – смирилась сестра Касильда. – Тогда за дело. Чем раньше начнете, тем скорее закончите.

– Начинай, Луписинио, – приказал брат Бенито подручному, державшему наготове корзину с едой.

Юноша принялся измерять яйца. Первое прошло через отверстие; второе тоже не выдержало испытания; третье сперва застряло, но в итоге проскочило, четвертое так же беспрепятственно переместилось на другую сторону.

– Я возьму все четыре, – объявила сестра Касильда, нетерпеливо протягивая руку.

– Ведя себя непочтительно, останетесь ни с чем, – предупредил брат Бенито. – Если желаете получать дары сего братства, подчиняйтесь нашим правилам. В противном случае мы уйдем, договорились?

– Договорились, отец, договорились, только смилуйтесь, умоляю вас. При виде такого изобилия ваша покорная слуга забывает о любезностях и всем прочем.

– Терпение – высшая добродетель, сестра. Продолжай, Луписинио.

Юноша снова взялся за шаблон, но после дюжины негодных яиц сестра Касильда вновь потеряла самообладание:

– Либо вы сузите отверстие, либо вам придется перерезать всех кур в королевстве за то, что обманули ваши ожидания.

– Не слушай ее, – обратился брат Бенито к Луписинио, озадаченно смотревшему на него. – Мы, состоящие в милосердном Дозоре хлеба и яиц, соблюдаем его заветы, в том числе наипервейший: если яйцо проходит, то не подходит…

– …А если не проходит, подходит, – дерзко подхватил подручный, подражая гневному тону сестры Касильды. К вящему неудовольствию брата Бенито, трое других подручных разразились смехом. – Потеряв столько времени и сил, мы выучили ваш припев наизусть, хозяин.

– Пусть ни одно не сгодится, верно, сеньоры? – пошутил один из дворян. – В этом случае все лишние яйца достанутся нам.

Брату Бенито пришлось еще поворчать, а слуге – сделать еще несколько попыток, прежде чем два яйца, ко всеобщей радости, наконец застряли в шаблоне.

– Ну что, много карапузов за сегодняшний вечер? – спросил монах, протягивая сестре Касильде яйца вместе с ломтем мягкого хлеба.

– Ни единого, и пусть эта удача не оставляет нас. – Монахиня молниеносно схватила снедь и с такой же быстротой принялась ее уплетать. – А на вашу долю, полагаю, подобное блаженство не выпадает. Ваши ночи не бывают спокойными, особенно в такие зимы, как нынешняя.

– Увы, так оно и есть. Мадрид погряз в нищете, мы стараемся облегчить его страдания, но тщетно. Каждую луну мы помогаем множеству нуждающихся, а назавтра оказывается, что накануне не сделано ничего. Подметаем пустыню, да и только.

– В мадридской пустыне стало гораздо меньше песка с тех пор, как Дозор хлеба и яиц начал сметать его день за днем, отец. Ваши старания вовсе не тщетны.

– Между вершинами и равнинами пролегает бездонная пропасть, и ваш покорный слуга не в силах ничего исправить. Тут нужда, там беда. Стоит подумать о деньгах, которые наши господа расточают на безделки вместо того, чтобы спасти десятки жизней, как меня охватывает отчаяние.

– Говорите прямо: деньги, которые расточает Алькасар, – пробормотала сестра Касильда с набитым ртом и слизнула крошки желтка, налипшие в уголках губ. – Вот кто действительно сорит деньгами направо и налево.

– В последнее время все средства уходят на эскулапов и снадобья для короля. Похоже, его сразила какая-то лихоманка: он чувствует себя прескверно.

– Посмотрим, даруют ли нам парки и мойры монарха поприличнее, чем это ничтожество в короне, – презрительно фыркнула сестра Касильда.

Двое кабальеро и четверо слуг понимающе усмехнулись.

– Сестра! – возмутился брат Бенито, бросил испепеляющий взгляд на своих почтенных спутников и отвесил юнцам по затрещине. – Неужто вы желаете смерти ближнему своему?

– Ближнему? Между этим трутнем и мной общего только то, что мы оба молимся одному Богу. И то как посмотреть! Когда молится он, на него сыплется чистоган, а когда молится ваша смиренная сестра, ей достаются одни подкидыши. Служит небось Люциферу, вот и пожинает драгоценности да звонкую монету. А что, я могу и повторить: надеюсь, мы скоро избавимся от этого исчадия ада.

– Боже, что я слышу! Король умирает, а вы изрыгаете хулу в его адрес? Куда девалось ваше христианское милосердие?

– Христианское милосердие – для кого? Для сонма невинных младенцев, которых ежедневно приносят в эту обитель забвения, или к восседающему на троне упырю, который потворствует их появлению, купаясь в деньгах вместе с шайкой своих прихлебателей? Для первых у меня достаточно христианского сострадания, отец, но не требуйте его для обитателей Алькасара – за них я молиться не стану. Пусть подавятся своим золотом! Вот уж задаст им Всевышний, когда придет их очередь давать ответ. А мы меж тем должны объяснять нашим подопечным, почему одни транжирят деньги, а другие довольствуются смирением. Непостижимы пути Господни, а значит, смеется тот, кто смеется последним.