Кровавый навет - Аса Сандра - Страница 6

– Сестра Касильда! Заткнитесь, или я доложу настоятельнице о вашем поведении.

– Как вам угодно! Тот, кто смеется последним, просто не понял шутки, вот что она вам ответит.

Спор был прерван звоном колокольчика, висевшего рядом с барабаном.

– Слышите? – воскликнула сестра Касильда, вновь погружаясь в насущные заботы. – Я готова сколько угодно сочувствовать его идиотскому величеству, лишь бы настала ночь, когда проклятый колокольчик ни разу не зазвенит!

Измученная родами Луиса вернулась на Пуэрта-дель-Соль.

Вокруг было пусто, площадь окутал такой глубокий сумрак, что не просматривались даже очертания домов. Валил снег, порывы ветра не утихали, так что она направилась к одному из зданий и укрылась на крыльце, съежившись и прижав к себе младенца. Ослабевшая, сломленная, она разрыдалась, не в силах понять, как рай во мгновение ока может превратиться в ад.

Овдовев, ее мать вышла замуж за мужлана, верного адепта религии «вино и бабы», который в первую же брачную ночь провел свой первый кровавый ритуал. Он увечил ее тело и истязал душу; нескончаемые побои не прекращались до ее отбытия на погост.

Пока мать глотала желчь, Луиса смаковала мед, поскольку у нее появился возлюбленный, завидный ухажер, который всячески угождал ей и ублажал ее слух сладостными речами. Он обещал ей брачные узы, благополучное будущее и путь, усеянный розами без шипов. Девица поверила ему.

В тот день, когда умерла ее мать, Луиса утратила невинность. Потеряв мать, она оказалась во власти жестокого отчима, а вскоре узнала горькую правду: роз без шипов не бывает.

Несколько месяцев она оплакивала свою горькую долю в объятиях воздыхателя, но, когда их безоблачный роман принес плоды и у нее во чреве затеплилась новая жизнь, прохиндей дал деру, оставив ее в самом плачевном состоянии.

Как-то утром отчим избил ее до полусмерти, она не на шутку перепугалась и решила спастись бегством. Собрав пожитки, столь же жалкие, как и ее положение, попрощавшись с родным домом, который больше не был таковым, унеся с собой сотни воспоминаний о невозвратимой семейной жизни, она оказалась в мире, населенном теми, кто никогда не смеется: то было погружение в неведомую ей пучину лишений и нищеты.

Она ночевала среди крыс и, когда голод пересилил отвращение, принялась ими питаться. Молила о милосердии, тоскуя о вчерашнем дне, когда она одаривала просителей, и ненавидя день сегодняшний, который заставлял ее саму протягивать руку. Научилась убегать от альгвасилов, бояться Галеры и предпочитать любой зловонный угол тюремной камере. Познала настоящий голод и холод, от которого замерзали даже мысли.

Впадая во все более глубокую апатию, она смирилась с тем, что постепенно умирает, луна за луной, а между тем существо, зародившееся в ее чреве, упорно хотело жить.

Хныканье Габриэля вернуло ее в настоящее. Она посмотрела на сына блестящими от нежности глазами. Сердце умоляло ее не покидать ребенка, но поступить иначе она не могла.

В сторону богадельни двигалась процессия – несколько человек с фонарями. Она безошибочно определила, кто эти четверо юношей с корзинами, за которыми следуют священнослужитель и двое мирян.

– Долго же я вас ждала! – пробормотала она, щелкнув языком. – Хорошо яичко к празднику.

Понимая, что надо сделать это прямо сейчас, иначе ей не хватит смелости покинуть Габриэля, она сняла образ Кармельской Богоматери, подаренный отцом. На мгновение она почувствовала себя безоружной. Она была уверена, что образок оберегает и направляет ее, и всегда носила его на шее: даже самые жестокие приступы голода не заставили ее обменять медальон на еду. А потому, стоило ей расстегнуть цепочку, как она почувствовала себя совершенно беззащитной и будущее окрасилось в черный цвет.

Но выбора не было, поскольку речь шла о сыне, и в сложившихся обстоятельствах это было наименьшее, что она могла для него сделать. Поэтому она презрела свои страхи и намотала цепочку с медальоном на запястье мальчика, что далось ей с трудом: пальцы дрожали, слезы застилали ей глаза, сердце колотилось так яростно, что его стук отдавался в висках.

Затем она встала, побрела в нужном направлении и вскоре оказалась на улице Пресьядос, что вела к Инклусе. Там она поцеловала Габриэля в последний раз и положила в барабан.

– Прощай, малыш. Да хранит тебя Пресвятая Дева Кармельская. Благодарю тебя, мое сокровище, бесконечно благодарю, ведь, прижимая тебя к груди, я впервые за много месяцев не чувствовала холода.

Обливаясь слезами, она позвонила в колокольчик, затем повернулась и исчезла в ночи.

Сестра Касильда услышала звон, возвещавший о появлении ребенка, поспешно распрощалась с гостями и направилась к барабану.

Выйдя за порог, брат Бенито заметил мелькнувшую тень и, предположив, что перед ним незадачливая мать, подхватил фонарь и корзину с продуктами, после чего отправил остальных домой. Не в силах смириться с тем, что женщина отказалась от собственного ребенка, он последовал за ней, дабы предложить ей менее губительную сделку.

Он шагал быстро, но осторожно, не только из-за озябших ног, но и из-за того, что твердо решил не упасть на обледенелой мостовой. К счастью, Луиса тоже страдала от холода, а заодно и от других невзгод, не менее мучительных, так что доброму священнику не потребовалось много времени, чтобы ее догнать.

– Постойте, – проговорил он, задыхаясь. – Не бойтесь. У меня нет недобрых намерений. Я брат Бенито из Дозора хлеба и яиц.

Удивленная его внезапным появлением, Луиса остановилась и попыталась подавить рыдания, чтобы скрыть обуревавшие ее чувства. Правда, это было лишним: слезы, заливавшие ей лицо, быстро превращались в льдинки, которые в первую очередь свидетельствовали о дурной погоде, а не о ее печали.

– Все хорошо, отец. Ночь выдалась ненастной, но как-нибудь дотянем до утра.

– Нужно хотя бы немного рассеять мрак. К тому же за вами тянется кровавый след.

Ничего не подозревавшая Луиса уставилась сначала на мостовую, а затем на подол юбки в надежде, что кровь принадлежит не ей, однако липкий ручеек в самом деле вытекал из ее промежности, и она едва не выругалась. Напрасно было думать, что ткань скроет позорные следы одиноких родов: предательский след тянулся за ней все это время.

Слишком потрясенная, чтобы признаться в очевидном, она принялась все отрицать:

– Эта кровь не новоиспеченной матери, но готовой зачать девицы, отец.

– Как бы не так! Я священник, а не болван. Я собственными глазами видел, как вы скорбно стояли у барабана, куда положили новорожденное дитя, С какой же стати мне думать, что мать испарилась и вместо нее глубокой ночью, в разгар бури здесь оказались вы, оставляя за собой следы, говорящие о зачатии?

– Так оно и было, – покорно согласилась Луиса, не сводя глаз с корзины с едой. – Не хочу показаться нахальной, но я предпочитаю работать челюстями, а не языком. Что у вас в корзинке? У меня во рту давно не было ничего съестного.

– Как вас зовут? – осведомился брат Бенито, протягивая ей ломоть хлеба и два яйца.

– Кого это волнует?

Луиса взяла съестное. Очевидно, она успела забыть, как приятно пережевывать пищу, так как наскоро глотала ее, почти не пуская в ход зубы.

– Меня, например. Я хочу вам помочь.

– Вы и так помогли – подкормили меня.

– Скажите хоть, как назвали мальчонку. Вряд ли вы успели его окрестить, и скорее всего, положили в барабан без всяких знаков и указаний.

– Повторяю вам, я не видела никакого мальчонку.

– Известно ли вам, что сие богоугодное заведение дает своим подопечным не самые благозвучные имена? – спросил брат Бенито, не обращая внимания на ее отговорки. – Вряд ли монахини долго корпят над выбором имени. Обычно называют по святцам. Посмотрим: сегодня первое февраля, день святого Цецилия, святого Пиония, святого Сигеберта, святого Трифона, святого Рауля, святого…

– Не дай Господь так издеваться над моим сыном! – воскликнула Луиса, но тут же осознала, что дала маху: ее бесчестие очевидно, а значит, придется сдаться. – Не спорю. Мое кровотечение вызвано родами.