Кровавый навет - Аса Сандра - Страница 9

– Я ей разорусь! – с вызовом воскликнула сестра Орасия, куда менее предприимчивая, чем сестра Касильда, но своенравная и грубая. – Здесь спят, когда выдается минутка. Пусть только вякнет!

Взяв в каждую руку по младенцу, она отправилась в лазарет – помещение, не сообщавшееся с другими, где держали заразных больных, а заодно осматривали новоприбывших детей.

Вид этой комнаты омрачил бы настроение даже отъявленного жизнелюба.

Плитки под ногами были испещрены множеством трещин, стены сочились сыростью, с потолка свисала паутина, повсюду виднелась грязь, а окон не было вовсе. Тускло светившие огарки сальных свечей истекали жиром, воняли протухшей свининой и создавали густую дымную пелену, сквозь которую едва можно было различить тюфяки на полу. Некоторые из них были не более чем ворохом тряпья в форме вулкана, в кратере которого покоился младенец. Благодаря этому младенцы не падали на пол, что иначе было бы неизбежно в отсутствие детских кроваток, которые оставались непозволительной роскошью для Инклусы.

– Дон Федерико, вот вам еще двое ангелочков, – сообщила сестра Орасия, устраивая Диего с умирающим младенцем на тюфяке и обкладывая их тряпьем.

Пожилой мужчина с длинной бородой повернулся. На его большом пальце красовалось кольцо, какое обычно носили врачи, взгляд был печальным, а на лице была заметна непроходящая усталость, свойственная человеку, который жертвует сном ради ближнего.

– Пресвятая Дева-Целительница! – процедил он сквозь зубы, завершая осмотр Габриэля. – Теперь они прибывают по двое!

– На самом деле их трое, – поправила сестра Орасия. – Сестра Касильда записывает еще одного.

– Как имя карапуза? – спросил дон Федерико, осматривая Диего.

– Он прибыл без пергамента, и я дала ему имя «Рауль де ла Луна». Почему вы спрашиваете?

– Потому что я в недоумении. У него сильное недоедание, однако голодает он не так давно. Парнишка из благополучной семьи. К чему бросать явно желанного отпрыска?

– Как видно, превратности судьбы. Разрешите перевести младенца в палату для грудных детей?

– Конечно, и Габриэля тоже. Оба в удовлетворительном состоянии. Теперь черед этого в мантилье. Он, должно быть, родился всего несколько часов назад. Вы уверены, что он жив? Я не различаю ни дыхания, ни пульса. Как его имя?

– Диего де ла Мантилья, – ответила сестра Орасия, ласково сжимая неподвижную ручонку. – Он был завернут в мантилью, и при нем были четки с надписью «Диего», а потому я исхожу из очевидного. Неужели он?..

После беглого осмотра дон Федерико подтвердил ее опасения.

– Боюсь, что да, – печально пробормотал он. – Младенец скончался.

– Бедный малыш! – воскликнула опечаленная сестра Орасия и осенила себя крестным знамением. – Не успел даже солнце увидеть.

– Скоро оно будет сиять для него ярче, нежели здесь, на земле, ведь он станет обитать вблизи его лучей, на небесах. Предупрежу священника из Сан-Хинеса, чтобы занялся похоронами. Бодритесь, сестра! Мы, люди, делаем все, что в нашей власти, но, когда Бог решает положить конец чьей-нибудь жизни, можем только сказать «аминь».

Попрощавшись с лекарем, сокрушенная сестра Орасия отнесла Габриэля и недавно нареченного Рауля де ла Луну в палату для грудных детей. Там она омыла их, перепеленала, укутала потеплее и уложила в деревянный ящик, набитый соломой, бормоча под нос скорбные молитвы за усопшую душу Диего де ла Мантильи.

Затем отправилась за Дульсе, кормилицей, издав глубокий вздох. Дело обещало быть неприятным: ее ожидал не слишком радушный прием, а сама она была слишком расстроена, чтобы спорить. Подобно сестре Касильде, она терпеть не могла эту развязную бабу, которая поколачивала младенцев и вечно ныла из-за чрезмерного количества работы. Дульсе источала недовольство и обиду на жизнь всем своим существом, за исключением грудей, откуда, как ни удивительно, сочилось лучшее в Инклусе молоко.

Дульсе не обманула ожиданий. Едва приоткрыв глаза, она заголосила:

– Вы издеваетесь надо мной? Да я только что легла!

– В таком случае доброе утро, – ответила сестра Орасия, негромко, но твердо. – Надеюсь, вы выспались, потому что ваш отдых закончился.

– Я кормлю грудью десятерых головорезов, а вы тащите еще двоих? Уж не думаете ли вы, что я подохла и воскресла в виде дойной козы? У меня все сиськи в язвах.

– Не испытывайте моего терпения, Дульсе. Господь щедро одарил меня им, однако сегодня оно может иссякнуть. Если вы сейчас же не подчинитесь, даю честное слово, что вышвырну вас на улицу.

– Никуда вы меня не вышвырнете, сестра. Вряд ли к вам толпами рвутся кормилицы, соответствующие требованиям братства. Вы не откажетесь от одной из немногих оставшихся, которая обильно снабжает вас молоком, к тому же лучшего качества.

– Скоро вы убедитесь, что я не имею обыкновения угрожать впустую.

Сестра Орасия всего лишь хотела припугнуть Дульсе – ее утрата была бы невосполнимой потерей. Приюту требовались молодые, здоровые кормилицы, матери от одного до шести отпрысков, зачатых в браке, не знавшие выкидышей, с большими грудями и сосками, удобными для младенческих ртов. Отыскать женщин с такими исключительными свойствами было непросто, и братству пришлось умерить свои чаяния: отныне монахини были рады любой груди, лишь бы из нее текло молоко. Не имело значения, кому она принадлежала – греховоднице, бродяжке или проститутке; брали даже сифилитичек, которых, во избежание эпидемий, приставляли к умирающим.

– Кормилице выдают самое большее десятерых головорезов, – заявила Дульсе.

– Значит, отныне их будет двенадцать. Если у вас останется молоко для других, возьмете и их тоже. В противном случае ступайте на все четыре стороны. А теперь марш в комнату для кормления или на выход. Сами решайте, что вам милее!

С подсвечником в руках, дрожа от холода и понося на чем свет стоит предков сестры Орасии, Дульсе побрела за Диего и Габриэлем. Не переставая изрыгать проклятия, она схватила несчастных, положила их на колени и сунула сосок в рот Диего с такой яростью, что тот отпрянул и захныкал.

– Проклятый сопляк! – взвизгнула она, встряхнув его и ткнув лицом в грудь. – Заткнись и жри!

Хотя ее грубые повадки испугали малыша, стоило первой капле вожделенного молока смочить его губы, как он последовал примеру Габриэля; тот, не думая хныкать, немедленно принялся сосать вторую грудь.

Оба ели с жадностью. Время от времени они прерывались и с обожанием смотрели на Дульсе, но та, не собираясь отвечать им нежностью, трясла их и подгоняла криками.

Закончив кормление, она положила малышей в ящик, где покоились остальные десять ее подопечных. В воздухе витало зловоние, указывавшее на то, что некоторые уже переварили ужин, однако кормилица не собиралась устранять источник этого амбре. Стараясь не дышать, она сгребла в сторону старых и положила на их место новых. Все двенадцать выглядели одинаково, как вши на матрасе, однако старые привыкли к ее крутому нраву, а новые, утолив голод, мгновенно уснули.

Так 1 февраля 1621 года Габриэль Гонсалес и Диего Кастро (отныне его звали Рауль де ла Луна) появились в мадридской Инклусе и стали молочными братьями, припав к исполинским грудям сварливой Дульсе.

3

Черные ангелы Луисы

Луиса шла быстро, насколько позволяли почти истаявшие силы. Она не могла замедлить шаг: ей мерещилось, будто кто-то зловещий крадется за ней по пятам и готов напасть в любой момент. Надо было уйти от погони. Она не знала, что именно ей угрожает, но знала, что лучше бежать.

Сняв с себя образ Кармельской Богоматери и отдав его Габриэлю, она больше не чувствовала присутствия отца, и это наполняло ее тревогой: тяжелые предчувствия сдавливали грудь, так что она едва могла дышать.

Миновав улицу Карретас, она свернула на Аточу. Она не знала, куда бредет, но инстинкт самосохранения – единственное, что в ней уцелело, – указывал путь, направляя ее в Приют отверженных. По словам священника из Дозора, там остановили бы ее кровотечение, что было крайне необходимо, иначе она бы туда не пошла. Она целыми днями молилась, чтобы Провидение послало ей черного ангела и тот избавил ее от страданий, о чем просила и монаха, но теперь, чувствуя спиной близость крыльев, веявших могилой, усомнилась в правильности своего решения и сочла ответ Бога на ее молитвы досадной насмешкой.