Кровавый навет - Аса Сандра - Страница 8

Глубоко вздохнув, он достал из-под плаща деревянные четки с выгравированным на крестике именем «Диего» и надел малышу на шею, наподобие ожерелья.

Младенец, который, должно быть, предчувствовал разлуку, захныкал. Услышав эти жалобные звуки, Алонсо будто обессилел. Чтобы сохранять решимость, требовались титанические усилия, но ему не хватало самообладания и, прежде всего, опыта. Несмотря на внушительный рост, он был всего лишь тринадцатилетним парнишкой, непривычным к жизненным перипетиям, и очередное испытание подорвало его силы. Как он ни напрягал ум, пытаясь найти способ спасти Диего, приют казался единственным выходом. Однако он не мог ни смириться с предстоявшей потерей, ни утихомирить свою совесть. Он боялся совершить непростительную ошибку: в этом случае бремя вины стало бы для него непосильным.

Сохранить самообладание не удалось, и юноша пал духом. Он не сдержал рыдания; сорвавшись с губ, оно превратилось в облачко пара, прощание, поплывшее в воздухе. С этого момента чувства стали выплескиваться наружу. Хлынули слезы, затуманившие глаза.

Сломленный горем, охваченный дрожью, которая спутывала мысли, он укутал младенца в потрепанную красную мантилью, невольно уткнулся лицом в ткань и вдохнул исходивший от нее аромат. Это были духи его матери; мантилья принадлежала ей и хранила ее запах. Погрузившись в воспоминания, связанные с этим ароматом, он крепче прижал Диего к груди. Ему не хватало решимости оторвать от себя ребенка. Он не осмеливался. Не мог. И не хотел.

Они стояли перед барабаном; по ту сторону двери ожидала сестра Касильда. Монахиня улавливала звуки, доносившиеся снаружи, и, зная, что будет дальше, приготовилась услышать звон колокольчика.

– Решайтесь наконец, ну же! – нетерпеливо воскликнула она. – Оставьте сосунка в барабане или забирайте назад, но не тревожьте ночной покой.

Это глухое ворчание по ту сторону двери, подобное шепоту самого Люцифера, заговорившего с ним из ада, стиснуло сердце Алонсо, и он заколебался. Неужели другого пути в самом деле нет? А если потянуть еще немного? Всего несколько дней. Возможно, он поспешил и в таких крутых мерах нет необходимости. По крайней мере, в эту ночь. Но потом он посмотрел на Диего. Личико малыша побледнело и заострилось, он тихонько постанывал, извергая облачка пара в отчаянной попытке одолеть холод, который сковал его тело. И Алонсо сдался. Выбора не было. Если он не передаст малыша на попечение Инклусы, тот умрет от голода, холода или от того и другого. Эти мысли помогли ему выйти из затруднения и подтолкнули к действию. Давясь от рыданий, он в бессчетный раз поцеловал Диего и с величайшей нежностью, будто укладывал брата в колыбель, опустил его в зловещий барабан.

– Держись, братишка. Это временно. Обещаю тебе, я вернусь.

Барабан резко повернулся, и Диего в мгновение ока исчез из виду. Алонсо прижался лицом к доскам из сырой, гниющей сосны, по его спине пробежали мурашки.

– Берегите его, умоляю, – пробормотал он с гримасой раскаяния и бессилия на лице.

– Что вы такое говорите? – спросила сестра Касильда, забирая Диего. – Я не слышу ничего. Эй! Есть там кто-нибудь? Я вас не слышу!

Потрясенный Алонсо молча уставился на свои руки, в которых уже не было брата. Не в силах вынести пустоты, он развернулся, ослепленный слезами и, невнятно бормоча, бросился бежать.

– И нечего переживать, луковая башка! – ворчала сестра Касильда, запирая ставню. – Ишь, расчувствовалась! Монахине такое не пристало. Кто велит тебе вошкаться с этими бесстыдницами, которые, чуть что, задирают юбку? А когда после всех воркований на свет появляется ребятенок, умывают руки, и пусть о нем заботится Инклуса. Ветреные бесстыдницы! В Галеру всех, за решетку! Там вас хоть капельку научат приличиям.

Не выпуская Диего из рук, она села за письменный стол, перевернула страницу приемной книги, занесла туда имя Габриэля, которое сообщил ей брат Бенито, и начала делать записи, касавшиеся нового подопечного. Однако, почувствовав исчезновение Алонсо, малыш так безутешно зарыдал, что монахиня отложила перо и принялась его укачивать:

– Эй, херувимчик! Прекрати реветь, а то разбудишь петуха и он закукарекает раньше времени.

Почувствовав себя в безопасности, Диего успокоился, протянул ручку и коснулся лица монахини, словно желал его погладить.

– Ну и прохиндей! – воскликнула сестра Касильда, потрепав его по щеке. – Радуйся, скоро тебя ожидает обильное застолье. Кормилица насытит тебя вместе с Габриэлем, еще одним новеньким сосунком. Негодницу зовут Дульсе[6]. Хотя сладкая она только по имени, молока у нее хоть залейся.

Когда она наконец взялась за перо, колокольчик зазвенел вновь.

– Будь неладен этот дозор! Какая спокойная была ночь, но тут появляются они, и проклятый колокольчик звонит без умолку.

Уложив Диего на скамью, стоявшую в углу комнаты, она подошла к барабану и привела его в движение. Вскоре ее глазам предстал новорожденный со свежей, все еще кровоточащей пуповиной – голый, посиневший от холода и неподвижный.

Испуганная сестра Касильда посмотрела на жаровню и, поскольку та была холоднее младенца, пошарила взглядом вокруг себя, пока не остановила его на Диего. Недолго думая, она сняла с него мантилью, завернула в нее чуть живого малыша и потерла его тело. Но все было напрасно. Ребенок по-прежнему не шевелился. Сестра Касильда поднесла его к висевшему на стене образу Богоматери Одиночества и взмолилась о милосердии.

– У вас наверху и так много ангелов! Сжалься над ним, умоляю!

В этот момент Диего захныкал.

Посмотрев на него и заметив четки, которые Алонсо надел брату на шею, она поспешила снять их и повязать на другого несчастного.

– Близость Христа придаст тебе сил. Ну же, малыш! Шевельнись!

Колокольчик зазвонил опять.

– Будь проклят этот барабан! – воскликнула монахиня.

– Что происходит? – спросила другая сестра, которая вошла в комнату, встревоженная криком. – Чьи это голоса?

– Сестра Орасия! Слава Богу, вы здесь! Помогите мне, запишите этих двоих. Третий подкидыш – в барабане, у меня рук не хватает.

– Не беспокойтесь, я все сделаю. У них есть при себе пергамент?

– Нету у них ничего, – заметила сестра Касильда, забыв упомянуть об обмене имуществом между Диего и умирающим младенцем. – Осмотрите их вещи и также запишите в приемную книгу. Да не перепутайте с книгой убытий. Отсюда никто не выходит. В одной книге уже нет места, а другая безотрадно пуста.

Поскольку обеспечить пропитание стольким подкидышам было непросто, монахини пытались пристроить их в чьи-нибудь добрые руки. Но предложенная плата за уход была такой низкой, что желающих почти не находилось, и в то время как приемная книга стремительно наполнялась новыми именами, книга убытий оставалась почти что чистой.

Сестра Орасия осмотрела умирающего младенца и, увидев мантилью, в которую он был завернут, а также имя «Диего», выгравированное на четках, обвивавших его шею, сделала нужную запись.

– «Страница 1255. Диего де ла Мантилья. Имущество: четки и красная мантилья», – аккуратно вывела она и горестно покачала головой. – Этого беднягу уже не спасут ни забота, ни милосердие.

Затем она взяла Диего и увидела на его предплечье убывающую луну.

– Первое февраля, – пробормотала он в задумчивости. – Святые Цецилий, Пионий, Сигеберт, Трифон и Рауль. Ладно, малыш. Сделаю тебе поблажку и выберу имя поблагозвучнее. «Запись 1256. Рауль де ла Луна. Имущество не прилагается».

Затем она извлекла из ящика стола сундучок, полный медных медальонов. На лицевой стороне каждого был образ Богоматери Одиночества, под ним – надпись «Инклуса, Мадрид», на оборотной стороне – номер, указанный в приемной книге.

Сестра Орасия нашла медальоны с номерами 1255 и 1256, повесила их на черные кожаные шнурки и надела на новичков.

– Готово, сестра, – объявил он. – Отнесу их в лазарет.

– Если лекарь сочтет, что малыши в добром здравии, передайте их Дульсе, – наставляла ее сестра Касильда, открывая барабан в четвертый раз за вечер. – И будьте решительнее с этой ворчуньей. Скорее всего, ей не понравится, что ее будят рано утром и заставляют доставать вымя. Небось разорется.