Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 4 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 3

— Еле вырвал, Андрей Петрович. На Невьянском заводе чуть до драки не дошло. Приказчик орал, что мы беглых укрываем. Пришлось бумагой губернаторской в харю тыкать.

— Молодец, Степан. Кто они?

— Разные. Есть углежоги старые, есть рудознатцы. Дюжина литейщиков с Нижнего Тагила — звери, а не мужики, только пьют крепко. Но обещали завязать, если платить будем как сговорились.

— Посмотрим.

Я вышел вперед. Пятьдесят пар глаз уставились на меня. Они ждали барина. Пузатого, в шубе, с тростью. А увидели мужика в промасленной куртке, с закатанными рукавами и жестким взглядом.

— Здорово, мастера! — сказал я.

Тишина. Потом кто-то нестройно буркнул приветствие.

— Я Андрей Петрович Воронов. Я вас нанял, я вам платить буду. Правила у меня простые. Работаешь честно — живешь сыто. Воруешь или пьешь на смене — вылетаешь за ворота без штанов.

Я прошелся перед строем.

— Здесь не каторга Демидова. Здесь нет крепостных. Вы все вольные люди по контракту. Видите срубы новые достраиваются? — я указал на стройку. — Это ваше жилище. Заходите, смотрите. Печи уже топятся. Ужин готов. Мясо, каша, хлеб — ешьте. В баню обязательно мыться. Завтра — на работу.

Один из мужиков, старый, с кустистыми седыми бровями и руками, похожими на корни дуба, шагнул вперед.

— А правда, барин, что у тебя машины сами воду качают? Брехали в кабаке, что сила нечистая.

Я усмехнулся.

— Сенька! — крикнул я кочегару у нашей «малышки». — Дай пару!

Сенька, довольный до ушей, крутанул вентиль. Бронзовый цилиндр качнулся, пшикнул паром, и маховик завертелся. Насос мерно зачавкал, гоня воду в бак для бани.

Мужики ахнули. Старик подошел ближе, потрогал теплую трубу, перекрестился.

— Ишь ты… Работает. И нечистым не пахнет, углем только.

— Это наука, дед. И вы с ней работать будете.

На следующий день началась настоящая работа. Я разбил новоприбывших на бригады.

Угольщиков отправил на пласт. Старый дед, которого звали Матвей, оказался опытным штейгером. Он быстро оценил нашу крепь, хмыкнул одобрительно.

— Крепко ставите, барин. Дуб мореный. Не жалеете леса. У Демидова гнилушками крепят, того и гляди задавит.

— Людей жалею, Матвей. Лес вырастет, а человека нового не сделаешь. Давай, гони штрек. Мне уголь нужен «вчера».

Литейщиков я отдал под начало Архипа. Они сначала поглядывали на нашего кузнеца свысока — мол, мы заводские, а ты деревенский. Но когда Архип показал им свои бронзовые цилиндры и рассказал про допуски, спеси у них поубавилось.

— Вагранку ставить будем, — сказал я им. — Малую пока. Будем чугун плавить. Мне станины нужны, колеса для вагонеток, рельсы.

— Рельсы? — удивился рыжий детина по кличке Гвоздь. — Это чугунные дороги, что ли? Как на заводах?

— Лучше. На заводах лошади тягают, а у нас лебедки паровые будут.

Мы строили вагранку неделю. Кирпич огнеупорный я заранее припас (еще одна предусмотрительность или, точнее, паранойя человека из будущего). Вентилятор для дутья подсоединили к той же машине, что и воду качала — благо мощность позволяла.

Через полторы недели, когда пошла первая плавка, я стоял рядом, чувствуя жар лицом. Гвоздь с товарищами работали споро, красиво. Тигель, искры, жидкий металл, тяжелый, густой.

— Лей! — кричал Архип с командными нотками в голосе.

Первые отливки — колеса для вагонеток — вышли корявыми, с пригаром.

— Песок не тот, — сплюнул Гвоздь. — Жирный слишком. Надо кварцевого добавить, иначе газы прут.

— Ищите песок, — сказал я. — Экспериментируйте. Мне нужно качество.

Через месяц Волчий лог изменился до неузнаваемости. Тихая, угрюмая лощина превратилась в гудящий улей. Стучали топоры, звенели кирки, пыхтел паровик, гудела вагранка. Из штольни пошли первые вагонетки с углем — блестящим, жирным антрацитом, который горел в топках наших машин жарко и долго, не чета дровам.

Мы начали плавить и железо. Из того самого бурого железняка. Первая крица вышла так себе, шлака много, но Архип уже колдовал над пудлинговой печью, чтобы получать ковкое железо.

На золотых приисках тоже всё шло своим чередом, но теперь у нас появился новый тыл. Надежный, железный тыл.

Одной ночью, сидя у костра с Матвеем и Архипом, я слушал их разговоры.

— А у нас на заводе, — говорил Матвей, раскуривая трубку, — мастер если увидит, что ты сидишь — палкой по хребту. А тут барин сам говорит: перекур по графику. И чай горячий в бачок наливают. Чудно.

— Не чудно, дед, — ответил Архип, подкидывая ветку в огонь. — А умно. Уставший мужик, как говорит Андрей Петрович, — плохой работник. Ошибется, машину сломает или сам убьется. А ему живые нужны и с руками.

Я молчал, глядя на звезды. Они привыкали. Они уже считали это нормой — человеческое отношение, машины, безопасность. И они будут за это драться. Если кто-то придет отобрать у них эту жизнь — они зубами за неё вцепятся.

«Земля не прощает ошибок, Андрей Петрович. Наверху солнце, а здесь — тьма и камень. Он давит. Он ждет, когда ты моргнешь».

Эти слова Матвея, старого штейгера, крутились у меня в голове, пока я спускался в штрек. Воздух здесь был тяжелым, влажным, пахнущим сыростью и угольной пылью. Закрытая керосиновая лампа в моей руке выхватывала из мрака грубо отесанные стойки крепи. Свет плясал на черных, маслянистых боках угольного пласта.

Это была не золотая россыпь, где можно просто мыть песок. Рудник — это война с геологией. И мы только начали эту войну.

— Осторожно иди, барин, — пробурчал Матвей, идущий впереди. Его сгорбленная спина казалась частью этого подземелья. — Тут кровля «сыпучая». Сланец слоится. Чуть тронь — и посыплется на голову.

Я остановился, поднял лампу выше. Потолок штрека действительно выглядел ненадежно. Слои породы нависали слоистым пирогом, готовым рассыпаться от любой вибрации.

— Архип! — кликнул я, хотя кузнец и так дышал мне в затылок.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Видишь? — я указал на кровлю. — Обычный «оклад» здесь не пойдет. Если просто стойки поставим, между ними вывалится. Надо затягивать наглухо.

Архип подошел, потрогал шершавый камень, цокнул языком.

— Доски нужны, Андрей Петрович. Горбыль. Много горбыля.

— Ну так возьми. Лесопилка на «Змеином» работает. Но мне нужно, чтобы ты подумал над замками.

Я присел на корточки и начертил пальцем на пыльном полу схему.

— Смотри. Стойки — дуб. Перекладина — тоже. Но соединять их не просто «в лапу», а с клином. Чтобы, когда кровля давить начнет, конструкцию только сильнее распирало. Понимаешь?

Кузнец прищурился, вглядываясь в рисунок.

— Понимаю. Распор. Чем сильнее давит, тем крепче держит. Умно. Только плотникам мороки много — подгонять каждый стык.

— Пусть морочатся. Лучше лишний час топором помахать, чем потом кишки с сапог соскребать. Матвей, ты проследишь? Каждую раму проверять лично. Если увидишь халтуру — гони в шею из забоя. Мне мертвецы не нужны, мне уголь нужен.

Штейгер хмыкнул, одобряя.

— Прослежу, барин. За это не переживайте.

Мы прошли дальше, вглубь забоя. Здесь, в тупике, двое забойщиков кайлами врубались в угольный пласт. Стук металла о камень был глухим, вязким. Пыль стояла столбом, забивая ноздри, оседая на зубах скрипучим песком. Мужики работали голые по пояс, черные как черти, пот прочерчивал на их спинах светлые борозды.

Дышать было трудно. Лампа горела тускло — кислорода не хватало.

— Стоп! — скомандовал я.

Забойщики опустили кирки, тяжело дыша.

— Чего, барин? — спросил один, сплевывая черную слюну.

— Не пойдет так, — я повернулся к Архипу. — Видишь пламя? Оно тускнеет. Воздуха нет. Они тут задохнутся через час или угорят.

Вентиляция. Проблема, о которой я знал в теории, но которую здесь, в тесной норе девятнадцатого века, ощутил физически. Без свежего воздуха добычу не поднять.

— Трубы, Андрей Петрович? — спросил Архип. — Те, жестяные?

— Трубы. Но не только. Нам нужно гнать воздух принудительно. Та «вертушка», что на вагранке стоит — она слабая для такой длины. Да и паровая машина далеко.