Реставратор (СИ) - Некрасов Николай Алексеевич - Страница 52

Через пару минут Алевтина Никитична вернулась с подносом, на котором стояли две чашки, заварочный чайник, маленькие тарелочки с печеньем и изящная сахарница в виде совы с приподнятыми крыльями. Они служили ручками, чтобы ее было удобнее держать.

— Алексей Петрович, может, пройдём в другую комнату? Там окна на сад выходят, да и расположиться сможем комфортнее. Здесь диван старый уже, пора заменить. А там — новые кресла. Я все чаще там время провожу, особенно если гости приходят.

— С удовольствием, — ответил я, поднимаясь с кресла и припоминая, что серебряная пепельница, источавшая тьму, находилась как раз в такой комнате, из которой было видно сад. Возможно, таких комнат несколько, но это хороший повод продвинуться ближе к цели.

Глава 26

Приглашение

Мы прошли через небольшой коридор, мимо увешанной фотографиями стены, и оказались в светлой комнате с двумя широкими панорамными окнами, за которыми виднелся тот самый ухоженный сад, с оранжереей и скульптурами. Солнце било в помещение, заливая всё мягким, тёплым светом.

Алевтина Никитична поставила поднос на невысокий столик между двумя креслами, жестом пригласила меня сесть. Я опустился в одно из них, осторожно положив икону на колени.

— Я завершил реставрацию и готов показать вам результат

— Ой, здорово-то как! — мигом оживилась женщина. — Только одно мгновение, очки найду.

Хозяйка дома потянулась к этажерке неподалеку, подхватила обтянутый шелком чехол, на ткани которого был выбит орнамент: сплетение виноградных ветвей и распустившихся цветов шиповника.

— Давайте, не терпится увидеть! — она потерла ладони. И я протянул ей отреставрированную семейную реликвию.

— Пожалуйста! Надеюсь, не разочарую.

Алевтина Никитична бережно взяла ее, развернула бумагу и замерла, глядя на результат. На лице ее читалось явное умиление, глаза заблестели.

— Господи… — прошептала она. — Как новенькая! Алексей Петрович, вы… просто волшебник, честное слово! Это же надо так! Будто не было всех этих лет. А со мной так можно? —

Она перевела взгляд на меня и продолжила:

— А то морщинки, знаете ли, выдают. Даже документы в магазине не просят.

Я улыбнулся, показывая, что мне пришлось по душе ее чувство юмора. И с тяжелым вздохом ответил:

— Я бы и рад помочь, но специализируюсь только на омоложении неодушевленных предметов. Увы, я лишь простой реставратор.

— Какая жалость, — вздохнула она и всплеснула руками и коснулась лица. — Вам бы я доверила этот холст. Ну да ладно. А то и правда, документы спрашивать начнут. А нам оно надо? А нам оно не надо.

Мы опять рассмеялись.

— Но если перепрофилируетесь… — женщина деловито на меня посмотрела, у меня припасены фамильные бриллианты. — Невеста я обеспеченная и с приданым. Не зря мне граф то и дело розы приносит и оставляет на пороге. Наверняка желает породниться. Сам уже ходит исключительно с тростью, но…

— Но ради вас наверняка готов и ползти, — охотно польстил я женщине. Ее озорство даже в столь почтенном возрасте вызывало уважение. Довольная комплиментом, она продолжила рассматривать икону.

— Нет-нет, — покачала головой она, не отрывая взгляда от образа. — Это не просто работа! Это… — она провела пальцами по краю, не касаясь поверхности иконы, словно боясь оставить на ней отпечатки. — Настоящее произведение искусства. Образы ожили! Я даже чувствую… тепло от неё.

Женщина поднялась и аккуратно поставила икону на полку, прислонив к стене.

— Сейчас принесу плату за ваш труд. Подождите секундочку.

С этими словами она выскользнула из комнаты, оставив меня одного. И я воспользовался моментом, чтобы осмотреться внимательнее. Здесь тоже было много цветов: на подоконниках, полках, в подвесных кашпо. Все ухоженные, политые, яркие. Кроме одного.

Того самого. Стоявшего в кадке с потемневшими листьями.

Я перевёл взгляд на старинный сервант: тёмное дерево, резные ножки, стеклянные дверцы, за которыми виднелись фарфоровые статуэтки, несколько рюмок на тонких ножках, пара шкатулок. И на нижней полке над выдвижными ящиками стояла серебряная пепельница.

«Попалась», — подумал я.

Мне было сложно заметить детали, но темную поволоку заметил сразу. Выглядело так, будто сигарету затушили о бумагу, и та тлела, испуская черные щупальца дыма. Все это порождала тьма, которой кто-то наделил этот предмет. И мне очень хотелось узнать, кто и зачем это сделал.

Алевтина Никитична вернулась и села напротив:

— Вот, — сказала она, протягивая мне конверт. — И ещё раз огромное спасибо. Эта икона… — она снова взглянула на образ, — она мне очень дорога. Досталась от мамы. Она её ещё от своей матери получила. В семье передавалась из поколения в поколение. Бабушка говорила, что икону писали специально для нашего рода, когда прадед служил Императору. Молились перед ней всегда, в радости и в горе. А я… — она вздохнула, — переживала, что со временем она так износилась. И переезды были, и даже один пожар. Хорошо, что вы согласились помочь.

Я убрал конверт во внутренний карман, кивнул.

— Она заслуживает бережного обращения, И уж тем более достойна новой жизни. Хорошая работа, видно, что намоленная. Такие вещи нужно беречь.

Говорить о Свете было вполне безопасно. Некоторые одаренные могли различать подобное, так что в этих делах я не таился. А вот о тьме стоило помалкивать. Но взгляд все равно то и дело убегал к серебряной пепельнице.

— Берегу, — кивнула Алевтина Никитична. — Как умею. Вот и дом стараюсь в порядке держать, цветы разводить пытаюсь. Чтобы больше кислорода было. Мне кажется, что если вокруг красота, то и на душе спокойнее.

Женщина налила чай в чашки, подвинула ко мне блюдце с печеньями.

— Только вот один цветок, — она покосилась на угол, где стоял больной горшок, — никак не могу спасти. Вроде бы всё делаю правильно, а он всё равно чахнет. Думала, что ему света не хватает. Или влажность не та. Но ничего не помогает. Все советы уже испробовала. Но… — всплеснула она руками.

Я проследил за ее взглядом, потом посмотрел на сервант. Осторожно спросил:

— Алевтина Никитична, а пепельница в серванте… она давно у вас?

Женщина удивлённо подняла брови.

— Пепельница? — переспросила она. — Ах, та, серебряная? Да, пару лет уже как, наверное. Красивая же, правда? Хотя я и не курю. Просто понравилась.

Я кивнул, пристально глядя на собеседницу. И стараясь сохранить будничный тон, поинтересовался

— А не расскажете, как и где вы ее приобрели?

Алевтина Никитична замерла, чашка застыла на полпути к губам.

— А почему вы спрашиваете? — уточнила она, и я отчетливо услышал, как голос дрогнул на последнем слове.

Женщину охватило волнение, а я совершенно не ожидал такой реакции.

— Просто очень симпатичная вещь, — попытался сгладить беседу. — Мой двоюродный дядюшка пепельницы коллекционирует. Подумал, может, магазинчик какой-нибудь посоветуете. Я бы приобрел ему к юбилею нечто подобное.

Взгляд стал менее напряженным, она даже улыбнулась. Но чашку она отставила, чтобы не было видно, как задрожали руки.

— Можно мне посмотреть поближе? — спросил, пытаясь понять, почему женщина так растревожилась. Если чувствовала, что вещь одержима, то почему не избавилась от нее? Или не позвонила и не попросила консультацию у жрецов «всевидящего ока»?

— Да, конечно! — кивнула она. И, как мне показалось, это ничуть ее не насторожило.

Значит, она не переживает за то, что я вступлю с вещицей в контакт. Если бы она точно знала, что вещь проклята, вряд ли подпустила бы меня к ней. Но что тогда ее беспокоит? Мои расспросы о том, как она ее купила. Или где? Может быть, у Одинцова? И поэтому не хочет рассказывать.

— Слышал, недавно в столице отдал душу Творцу знаменитый коллекционер-антиквар, — начал я, пытаясь прощупать почву.

— Еще и так загадочно, — посетовала она. — Будто и без того родственникам расстройства мало, что не стало члена семьи, так еще и никто не знает, как именно и почему это случилось. Бедные люди.