Покуда растут лимонные деревья (ЛП) - Катух Зульфия - Страница 12

Он выкрикивает чьё-то имя и один из его братьев, наверное, спешит к нему. Он молод, и почти стучится в дверь своего подросткового возраста. Сбоку у него на рубашке большая дыра, а джинсы на нем свободно висят.

Я слышу стоны их сестры, которая лежит на полу в гостиной. Мне нужно работать быстро. Кенан опускается на колени рядом с ней и спрашивает, в порядке ли она, шепча слова поощрения и любви. Младший мальчик стоит у двери, ерзает руками и бросает нервные взгляды на девочку.

— Лама, это доктор. Она тебе поможет.

Маленькая девочка вдыхает воздух и кивает. Все ее лицо перекошено от боли. Я сижу рядом с ней.

— Лама, дорогая. Я хочу помочь тебе, но сначала ты должна помочь мне. Все в порядке?

Она снова кивает.

— Ей вчера в больнице сделали переливание крови? — спрашиваю я Кенана, доставая нужные мне инструменты.

— Да, — выдыхает он. Один из врачей стал донором. Может быть, первая-отрицательная?

Киваю и расстегиваю ее рубашку. Ее кожа полупрозрачна, а ребра торчат, как у Ахмада. Я не могу допустить, чтобы слезы затуманивали мое зрение, поэтому приказываю себе не плакать. Кенан держит ее за руку и продолжает говорить, пытаясь отвлечь от агонии. Она вскрикивает от боли, когда я снимаю с нее мокрую от пота рубашку. Прижимаю ладонь к ее горячему лбу.

— Лама, откуда эта боль?

— Мой… мой живот, — задыхается она, пот стекает по ее щеке. Перерезаю повязки настолько осторожно, насколько могу, и говорю: — Я прижму руку тебе на живот и когда боль станет слишком сильной, скажи мне.

Она кивает. Кенан наблюдает за каждым моим движением глазами, полными слез. Поражаюсь собственному самообладанию. В тот момент, когда я касаюсь ее живота, она кричит.

Дерьмо.

Я надавливаю, и она кричит еще громче.

Маргаритки. Маргаритки. Маргаритки, — повторяю я про себя, удерживая руку.

— Что ты делаешь? — хрипло говорит Кенан.

— Мне нужно выяснить, где шрапнель.

Лама продолжает кричать, но я не могу остановиться. Я должна чувствовать, как край металлического предмета прижимается к моей руке.

— Ты делаешь ей больно! — кричит он.

Заставляю его замолчать взглядом, которому научилась у мамы.

— Думаешь, я хочу это делать? Мне нужно узнать, где он!

Он замолкает, но я вижу, как в его глазах бушует огонь.

— У нее везде синяки и швы. Не могу понять, что именно от шрапнели. Вот почему я это делаю.

Он кивает, его лицо белое как полотно.

— Лама, ты должна сказать мне, когда боль усилится, хорошо? Ты такая храбрая, и я знаю, что сейчас ты тоже будешь сильной. Все в порядке?

Она выдавливает еще несколько слез, прежде чем снова кивнуть.

— Хорошая девочка.

Осторожно нажимаю, проводя линию внизу ее живота. Она сжимает зубы и больше не кричит, но ее дыхание выходит короткими перерывами, пока я не дотрагиваюсь до ее пупка.

— Здесь! — она визжит.

Немедленно останавливаюсь. Я почувствовала остроту еще до того, как она мне сказала.

— Хорошая работа, Лама, — я вдыхаю, пытаясь сделать свой тон мягче. — Ты просто умничка. Теперь осталось только вытащить шрапнель.

— Сделай это, — говорит Кенан.

— Я просто… — глотаю кислоту и смотрю на него. — Это будет немного сложно.

— Почему?

Я качаю головой. Как мне это сказать?

— Мне нужно…

— Нужно разрезать её живот, а анестезии нет.

— Да, — шепчу я.

Кенан проводит рукой по волосам и лицу с горечью.

— Мне нужно сделать это прямо сейчас. Прежде чем шрапнель двинется и окажется черт знает где.

Его дыхание сбивается.

— Сделай это. У нас нет выбора. Просто сделай это, — его тон такой же болезненный, как и у его сестры.

— Принеси ей что-нибудь, что она может прикусить.

Он снимает ремень.

— Лама, мне очень жаль. Я знаю, что тебе больно, но ты справишься. Я здесь. Твои братья здесь.

Она начинает плакать.

— Кусай за ремень, — говорю я ей.

Это не то, что я когда-то себе представляла. Я должна была стать фармацевтом. Мне не полагалось разрезать детям животы у них дома.

Мои руки дрожат, когда я достаю дезинфицирующее средство и скальпель. До этого каждый раз я оперировала одна, находясь в больнице, а доктор Зиад всегда был где-то поблизости на случай, если я что-то напутаю. Приятно осознавать, что он рядом.

А здесь, если я промажу, перережу вену или вызову еще большее внутреннее кровотечение, она умрет. Я убью ее.

Плотно закрываю глаза, пытаюсь успокоить дыхание и думаю о маргаритках.

— Эй, — слышу я слова Кенана. — Ты в порядке?

Сразу открываю глаза.

— Да, — говорю я и горжусь тем, что мой голос не срывается. Все время, когда мне нужно было сохранять хладнокровие в больнице, окупается. Его глаза становятся мягкими, и мне кажется, он видит страх, который я отчаянно пытаюсь скрыть. Я игнорирую вспышку нерешительности, промелькнувшую на его лице.

Смотрю на Ламу, которая не сводит глаз с потолка со слезами на глазах. Ее губы дрожат, когда она кусает ремень. Она слишком мала для этого.

Боже, пожалуйста, направь мою руку и позволь мне спасти эту бедную девочку.

Я дезинфицирую ее живот, скальпель и смотрю на Кенана. Это причинит ему гораздо больше боли, чем ей.

— Держи ее за руку, — приказываю я ему.

Он кивает, побледнев. Прижимаю холодный металл к ее животу, и она вздрагивает.

— Лама, смотри только на меня, — говорит ее брат.

Я делаю глубокий вдох и перемещаю скальпель вниз, делая небольшой надрез. Это не мешает Ламе выть. Она пытается оттолкнуть меня, все время пиная ногами, но Кенан удерживает ее.

— Лама, пожалуйста, мне нужно, чтобы ты оставалась на месте! — говорю я. — Работаю так быстро, как только могу.

Кровь хлещет из раны, которую нанесла, и я втыкаюсь в нее двумя пальцами, чтобы нащупать шрапнель. Она рыдает, умоляя меня остановиться. Я ощущаю себя монстром. Но мне некогда быть деликатной. Кончик моего пальца касается заостренного края.

— Нашла! — я кричу и зажимаюсь. Он застрял на мелководье, вдали от ее толстого кишечника, и чуть не падаю от облегчения. Несмотря на это, я очень молюсь, чтобы это не вызвало внутреннего кровотечения. Медленно вытаскиваю. Это было близко. Прежде чем зашить ее рану, я осторожно проверяю, чтобы вокруг не осталось грязи. Каждый прокол ее кожи вызывает новую волну боли для нее, Кенана и меня. Шов некрасивый и обязательно оставит шрам, но она жива и это главное. Нажимаю на ее живот, убеждаясь, что больше ничего нет.

— Готово, — тяжело дыша, как будто пробежала марафон, я начинаю осторожно перематывать ее комплектом свежих бинтов.

Лицо Кенана расслабляется от облегчения. Он целует ее в лоб, приглаживая ее мокрые от пота волосы.

— Ты большая молодец, Лама. Я так горжусь тобой. Ты такая храбрая, — их слезы смешиваются. Она слабо улыбается, ее глаза опускаются от усталости.

Но моя работа еще не закончена. Я встаю, чтобы смыть ее кровь с рук, но вспоминаю, что вода отключена.

— Вот, — слышу я позади себя слова Кенана. Он держит большое ведро с водой, которую они, вероятно, используют для питья и приготовления пищи.

Качаю головой.

— Я не могу этого сделать. Вам нужна эта вода. Вытру их еще в больнице.

— Не глупи. Иди сюда и смой с себя кровь. У нас есть ведра с водой.

Ни у кого нет ведер с водой.

Но я принимаю его предложение. Вода стекает по моим шрамам, словно ручейки, смывающие кровь.

— В больнице вам давали какие-нибудь антибиотики? — вытираю руки о пожелтевший лабораторный халат.

— Да, — он достает их из кармана и протягивает мне. Цефалексин, 250 миллиграмм.

— Давайте ей две таблетки каждые двенадцать часов в течение семи дней.

Он спешит к ней и заставляет ее проглотить два из них. Она жалуется, что у нее все еще болят бока, но принимает таблетки. Их брат выходит из-за двери и садится рядом с ней, стараясь устроить ее как можно удобнее. Он шмыгает носом, потирая красные глаза, и Лама слегка улыбается, прежде чем закрыть свои. Ее усталость настолько ощутима, что я чувствую это на собственной коже.