Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев - Страница 3

— Вот именно! — воскликнул я и тут же постарался взять себя в руки. — Он будет работать. Более того, он будет справляться с этой задачей блестяще. Потому что он для этого и создавался, вернее, «настраивался» поколениями.

Я подошел к доске и нарисовал простую схему.

— Вот мозг кроманьонца. Он не пуст. Он уже заполнен до предела. — Я разделил круг на сегменты и начал делать пометки. — Пища. Охота. Лекарства. Времена года. Навигация. Технологии. И прочее.

Так я наглядно показывал, что кроманьонец, да и даже неандерталец, не были столь узколобыми. Их, как правило, представляли мычащими и с дубиной. И мне было необходимо срочно развеять этот миф.

— В его операционной системе записаны: таксономия из двухсот видов растений с пометками «съедобно», «лекарство», «яд» и «волокно для веревки». Повадки и миграционные пути дюжины видов животных. Технология обработки десяти типов камня и кости. Карта местности радиусом в сотни километров с точностью до родника. И главное — сложнейший социальный кодекс из тридцати сородичей, где каждый жест, интонация и взгляд несут смысл. Запустите его в наш мир — и он сойдет с ума от информационного шума. Но в своем мире он — гений.

Я решил не уточнять, что мы в их мире считались бы одним из трех вариантов: «сумасшедший», «бесполезный» или «идиот». Сергей внимательно слушал, а за ним и вся группа.

— Они не были тупее. Они были специализированнее. Их интеллект был идеально отточен для конкретной экологической ниши — жизни охотников-собирателей в эпоху плейстоцена. Земледелие — это не просто «взять и посадить семя». Это сперва идея, что это вообще нужно.

Я сделал паузу, ожидая версий, но если бы продолжил ждать — тут бы и помер. На восьмом десятке это уже не кажется шуткой.

— А зачем? Зачем копать землю и ждать месяцы, когда можно пойти и собрать? Зачем пасти и охранять стадо, которое можно просто загнать в ловушку раз в сезон и вдоволь запастись мясом? — Я решил быстренько свернуть, дабы не рассказывать обо всех методах консервации продуктов в палеолите. — Это кажется нам очевидным только потому, что мы живем по ту сторону «неолитической революции». — А вот это, возможно, пробудит у некоторых интерес. — Для них это был бы нелепый и крайне рискованный проект.

Я сделал паузу, дав мыслям улечься.

— Смена парадигмы происходит не тогда, когда появляется «умный» человек, а когда рушится старый мир. Да и появиться он же не мог из ниоткуда, верно?

Витя с задней парты активно записывал, изображая бурный интерес.

— Когда климат становится стабильнее, когда крупная дичь уходит, когда популяция растет, а ресурсы — нет. Тогда находится тот, кто посмотрит на брошенное зерно, проросшее у стойбища, и задаст себе не вопрос «как?» — его мозг и руки знали «как» уже тысячи лет, — а вопрос «а что, если?..». Вот тут я начал сдвигать уже их парадигму. — И это будет уже другой тип мышления. Мышление не охотника, следующего за природой, а хозяина, пытающегося ее предугадать и подчинить. Но до этого «что, если?» нужно было дожить. И их мозг, их идеальная «операционная система», позволяла им делать это десятки тысяч лет.

Я увидел, как мысль, словно искра, пробежала по рядам. Хорошо. Такое меня устраивает. Преподавать я любил, а для того даже сподобился изучить каверзный язык молодежи. Ну, насколько мог. Ну а кто, если не я?

И тут с самого заднего ряда от Ани Зайцевой, чьи два серебряных кольца в брови, одно в носу и еще одно в губе всегда блестели под люминесцентными лампами, пришел ответный удар. Ну как удар, так — замашка ребенка.

— Простите, Дмитрий Васильевич, но если они были такими адаптированными и успешными, почему у них была чудовищная детская смертность? И жили они, простите, как собаки? Разве это не признак эволюционного провала вида?

Слова «как собаки» повисли в воздухе, резанув мне ухо. В них была вся бездна между их теплым, безопасным миром и тем, о котором я рассказывал. Я почувствовал, как мобилизуется каждая клетка мозга. Такое пренебрежение было не по мне, но я понимал: она не со зла, а по незнанию.

Я прошелся вдоль кафедры, положил ладони на прохладное дерево, ища точные слова.

— «Как собаки»… — повторил я за ней, заставив голос звучать задумчиво, а не осуждающе. — Интересная, хотя и антропоцентричная проекция. Уважаемая Анна, эволюции безразличен комфорт и продолжительность отпуска. Ее единственный KPI — эффективная передача генов. — Я намеренно ввернул это модное словечко, увидел, как оно режет некоторым слух. — Их стратегия была блестящей для своей экологической ниши: выжил до половозрелости — уже эволюционный чемпион, срочно оставляй потомство, пока тебя не придавило веткой или не съел пещерный лев. Те, кто доживал, часто достигали весьма приличного возраста. А те, кто не доживал… они были тем самым жестким, но эффективным фильтром.

Слова гулко отлетали от стен аудитории.

— Жестоко? С нашей гуманистической колокольни — несомненно. С точки зрения стратегии завоевания планеты — гениально. Они не провалились. Они выиграли свою олимпиаду на выживание. И их золотой медалью… стали мы с вами.

Я взглянул на Аню. Она не сдалась, но в ее глазах погас вызов, уступив место работе мысли. Так-то. И тогда зал взорвался. Руки, голоса, вопросы, накладывающиеся друг на друга:

— А они РАЗГОВАРИВАЛИ? Или это были одни гортанные звуки и жесты?

— Зачем они рисовали в абсолютной темноте пещер, куда никто не заглядывал? От нечего делать?

— У них уже были гендерные роли? Мужики — на мамонтов, бабы — у костра с детенышами?

Я отбивался как мог, наслаждаясь этой словесной схваткой. Такие лекции даже во мне зажигали тот самый забытый огонек. Рассказал про подъязычную кость, идентичную нашей. Про то, что без сложного синтаксиса не объяснишь технологию изготовления копьеметалки или лука.

— Они не мычали, — сказал я. — Они, уверен, сплетничали и перемывали кости соседней группе ничуть не меньше вас, — даже умудрялся шутить, но и не забывал уточнять, где именно была шутка. — Не забывайте, что плотность населения была в сотни раз меньше нынешней. Так что, скорее всего, кости они перемывали друг другу с друг другом.

Про пещеры объяснил, что это была не галерея, а сакральное пространство: смесь молельного дома, учебного пособия и социальной сети.

— У них не было времени на скуку. Каждое их действие прежде всего имело практическое предназначение, даже если относилось к сакральным материям или искусству.

Насчет гендера и вовсе не смог сдержать легкой усмешки, развенчивая миф с явным удовольствием:

— Археология знает женские погребения с полным охотничьим набором. А собирательство, между прочим, обеспечивало до семидесяти процентов рациона — это была задача стратегической важности.

И когда шум стал стихать, наступила та самая хрустальная тишина, которую я всегда ждал и немного побаивался. И с последней парты от тихого Ильи Сомова, который за весь семестр, кажется, не произнес ни слова, прозвучал вопрос:

— Дмитрий Васильевич… а они были… счастливее нас?

Весь предыдущий гам, все споры разом испарились. Вопрос повис в густом воздухе аудитории — неподъемный, не по чину нам, ученым, копающимся в костях и артефактах. Он был не про анатомию. Он был про душу. А чем мы, палеоантропологи, измеряем душу? Спектральным анализом охры?

Я откинулся на спинку стула. Старая травма в боку, полученная много лет назад при неловком падении на раскопе в Мальте, ноюще напомнила о себе. Но внутри, поверх физической усталости, возникла странная, почти болезненная ясность.

Я заговорил медленно, подбирая слова не из лекционного запаса, а откуда-то из глубин памяти, где хранились впечатления от тысяч костров в поле, от тишины ночных стойбищ, от ощущения необъятности степи. Из тех времен, когда я и сам, подобно им, был тем еще «идиотом». В хорошем смысле, конечно.

— Счастье… — начал я, и слово прозвучало непривычно громко в наступившей тишине. — Это чувство, которое не оставляет изотопных маркеров в зубной эмали.